Чтение онлайн

Все морпехи до войны прошли курс по боевому стрессу. Инструктор говорил им, что двадцать пять процентов бойцов под обстрелом обычно теряют контроль над мочевым пузырем или кишечником. До начала военных действий многие бойцы из первого разведбатальона попытались достать подгузники Depend – не только для конфузных боевых инци­дентов, но и на тот случай, если им по двое суток придется носить костюмы химзащиты после реальной атаки. Под­гузники так и не доставили, поэтому они исступленно писают и испражняются при любой возможности.

Другой парень рядом со мной – еще один руководитель группы из роты Браво, двадцативосьмилетний сержант Ларри Шон Патрик из Линкольнтауна, Северная Каролина. Он пользуется примерно таким же уважением, как и Колберт. Я спрашиваю его, какого черта мы здесь просто ждем, пока вокруг падают бомбы. Его ответ меня отрезвляет. Он гово­рит, что взвод вот-вот отправят на самоубийственную миссию. “Наша работа – это как камикадзе входить в город и учитывать потери”, – говорит он.

“А какие там потери?” – спрашиваю я.

“Потери? – говорит он. – Так их еще нет. Мы – сила реагирования для атаки через мост. Мы заходим в город во время боя, чтобы подобрать раненых”.

Не знаю, почему, но сама идея ожидания потерь, которые еще только предстоят, поражает меня и кажется более жут­кой, чем мысль о потерях реальных. Но все равно, несмотря на то, как здесь паршиво – у этого моста, под тяжелым огнем – это еще и будоражит. Я почти презирал то, как морпехи кичились своими мотиваторами, как кричали “порви их”, и с нетерпением рвались в бой. Но дело в том, что каждый раз, когда происходит взрыв, а ты после этого оста­ешься цел, это однозначно вызывает бурное чувство радости. А другая радость заключается в том, что мы бок о бок друг с другом переживаем одинаковый огромный страх: страх смерти. Как правило, смерть вытесняется за пределы того, чем мы занимаемся в гражданской жизни. Большинство людей сталкиваются со смертью в одиночку, если пове­зет – в окружении нескольких членов семьи. Здесь морпехи сталкиваются со смертью вместе, в свои юные годы. Если кому-то суждено погибнуть, это случится в окружении самых близких и дорогих друзей, которые, по убеждению че­ловека, когда-либо у него будут.

Вокруг нас все так же рвутся мины, и я замечаю, как Гарса роется в своем сухом пайке. Он достает пакетик карамелей Charms и швыряет их в прямо в огонь. Для морпехов Charms – это почти что адский талисман. Несколько дней назад, когда мы ехали в Хамви, Гарса увидел, как я достаю Charms из своего сухого пайка. Его глаза загорелись, и он предложил мне обменять карамельки на пакет популярных сырных кренделей. Причины такой щедрости были непо­нятны. Я думал, ему просто очень нравятся Charms, пока он не вышвырнул упаковку, которую только что выменял, через окно. “В нашем Хамви нет места для Charms”, - сказал Персон, на редкость абсолютно серьезным голосом. “Точно, – подтвердил Колберт. – Charms – это чертово невезение”.

Над нами пролетает пара подоспевших тяжеловооруженных вертолетов морской пехоты, стреляя ракетами по близле­жащей роще из пальмовых деревьев. Когда один из вертолетов выпускает противотанковую ракету BGM-71 TOW, ко­торая вздымает в деревьях огромный оранжевый огненный шар, морпехи роты Браво вскакивают на ноги и орут: “По­рви их!”

Уже около шести часов мы прижаты к этому месту огнем, в ожидании предполагаемого штурма Насирии. Но после заката планы меняются, и первый разведбатальон отзывают от моста на позицию в четырех километрах южнее горо­да, посреди усыпанной мусором пустоши. Когда конвой останавливается, в относительной безопасности и на доста­точном расстоянии от моста, морпехи разбредаются от машин в приподнятом настроении. Рота Альфа первого раз­ведбатальона уложила как минимум десять иракцев на противоположном берегу реки от нашей позиции. Они подхо­дят к машине Колберта, чтобы развлечь его группу россказнями о бойне, которую учинили, особенно хвастаясь од­ним убийством – толстого федаина в ярко-оранжевой рубахе. “Мы прямо изрешетили его нашими пулями 0.50 калибра”, - говорит один.

Это не просто хвастовство. Когда морпехи говорят о насилии, которое учиняют, они испытывают почти головокружи­тельный стыд, неловкое торжество от того, что совершили поступок, максимально табуированный обществом, и сде­лали это с разрешения государства.

“Ну что же, неплохо справились”, - говорит Колберт своему другу.

Персон писает у дороги. “Черт, я спустил штаны, а оттуда пахнет горячим членом. Этот потный запах разгоряченного пениса. Как будто я только что занимался сексом”. Несмотря на простуду, тридцатиоднолетний сержант роты Браво Руди Рейес из Канзас-Сити, штат Миссури, сбросил рубашку и протирает грудь детскими салфетками – каждый его мускул блестит в мерцающем свете горящей неподалеку нефти.

Рейес не совсем вписывается в образ брутального мачо. Он читает журнал Опры и обрабатывает воском ноги и грудь. Другие бойцы подразделения называют его “смачный Руди”, а все потому, что он такой красивый. “Если тебе кажется, что Руди – горячий парень, вовсе не значит, что ты – гей. Просто он – такой красивый, - говорит мне Персон. – Мы все думаем, что он – секси”.

Морпехам из разведбатальона говорят, что на рассвете они будут продвигаться на север через Насирию, по шоссе, ко­торое они нарекли “снайперским проездом”. В полночь мы с Эсперо выкуриваем на двоих последнюю сигарету. Мы находим укрытие под днищем Хамви и лежим на спине, передавая друг другу сигарету.

“У меня сегодня так скакало настроение, – говорит Эспера. – Наверное, так обычно себя чувствуют женщины”. Он очень волнуется из-за того, что через несколько часов придется ехать через Насирию и даже признается, что у него есть сомнения насчет того, стоило ли вообще приезжать в Ирак. “Я спрашивал у священника, можно ли убивать лю­дей на войне, – говорит он. – Он сказал, можно, если ты не получаешь от этого удовольствия. До того как мы зашли в Ирак, я ненавидел этих проклятых арабов. Даже не знаю, почему. Но как только мы оказались здесь, это все куда-то исчезло. Мне просто их жаль. Я так скучаю по своей девчушке. Я не хочу убивать ничьих детей”.

После полуночи артиллерия морской пехоты громыхает в городе. Вернувшись в Хамви, Тромбли снова говорит о своих надеждах на то, что у него с молодой женой родится сын, когда он вернется домой.

“Никогда не заводи детей, капрал, – поучает его Колберт. – Один ребенок обойдется тебе в 300 тысяч долларов. Тебе и жениться не стоило. Это всегда ошибка”. Колберт часто заявляет о тщетности брака.

“За женщин всегда приходится платить, но брак – это самый дорогостоящий способ. Если хочешь платить за это, Тромбли, езжай в Австралию. За сто баксов там можно заказать шлюху по телефону. Через полчаса она приедет к тебе прямо по адресу, свежая и горячая, как пицца”.

Несмотря на все его обидные заявления о женщинах, если поймать Колберта в момент, когда он не начеку, он призна­ется, что однажды любил девушку, которая его бросила – это была его возлюбленная еще со школьных времен, с кото­рой он встречался десять лет с периодическими перерывами и даже был обручен до тех пор, пока она не бросила его и не вышла замуж за одного из его ближайших друзей. “И мы до сих пор все вместе дружим, – говорит он каким-то свирепым голосом. – Они из тех пар, которые любят фотографировать себя на досуге и увешивать этими снимками весь свой чертов дом. Иногда я прихожу к ним в гости и разглядываю фотографии, на которых моя бывшая невеста веселится и развлекается так, как когда-то делали мы вместе. Приятно, когда у тебя есть друзья”.

Сразу после восхода солнца конвой первого разведбатальона из семидесяти машин пересекает мост через Евфрат и заезжает в Насирию. Это один из тех расползающихся городов третьего мира из глины, кирпича и шлакоблоков, кото­рые, наверное, выглядят довольно раскуроченными даже в свой хороший день. В это утро над разрушенными строе­ниями клубится дым. Большинство зданий у дороги выщерблены и изрыты воронками. Над нами пролетают Кобры, выплевывая пулеметный огонь. По развалинам бродят собаки.

Конвой останавливается, чтобы подобрать морпеха из другого подразделения, которого ранило в ногу. Несколько ма­шин обстреливают из пулеметов и РПГ. Морпехи из разведбатальона открывают ответный огонь и заново отделывают жилой дом примерно дюжиной гранат из Mark-19. Через час мы выезжаем за пределы города и направляемся на се­вер. Мертвые тела разбросаны по обочине дороги – в основном, мужчины, вражеские бойцы, некоторые до сих пор с оружием в руках. Морпехи прозвали один труп Помидорщиком, потому что с расстояния он похож на ящик раздав­ленных помидор на дороге. Также попадаются расстрелянные легковушки и грузовики со свисающими через борта телами. Мы проезжаем мимо разбитого и сгоревшего автобуса, с обугленными останками человеческих тел, как и прежде сидящими у некоторых окон. На дороге – обезглавленный мужчина, а рядом на спине лежит мертвая девочка – лет трех-четырех. Она – в платье и у нее нет ног.