Чтение онлайн

«Это положило начало самым необычным взаимоотношениям между автором и издателем в истории издательского дела», – писал Дж. Дональд Адамс, редактор «New York Times Book Review» и автор «Коупа из Гарварда». [125]

«В своем стремлении напечатать книгу человека, которого Макс так высоко оценивал, он был готов к любым (разумным) требованиям». Однако он не осознавал, что, соглашаясь на сотрудничество с издательством, Коупленд, что называется, «обдерет их как липку». Материалы по «Хрестоматии» (и том любимых зарубежных подборок Коупленда, идущий в наборе, «Переводы Коупленда») заняли в кабинетах Scribners больше места, чем было позволено двум любым другим изданиям. Как говорил Адамс, его письмам по вопросам текста, выбору произведений и рекламы просто не было конца, как и настойчивым вопросам, когда будет еще одна печать и какого она будет размера. И какими бы сварливыми ни были его письма, требующие ответа «с обратной почтой», на них всегда отвечали с вежливостью и почтением. В одной из своих открыток он напомнил Перкинсу, что содержание «должно быть расширено щедрее». Потакание Перкинса всем запросам преподавателя выходило за все рамки и было похоже на слепое повиновение. Он баловал Коупа так, как ни одного другого автора, и уж точно не составителя сборников. Под руководством Перкинса Scribners собрало все тексты, необходимые для его книги. Вопреки официальной традиции, издательство также взяло на себя все расходы, связанные с авторскими правами на вошедшие в книгу произведения, всю переписку и переговоры, необходимые для получения лицензии на публикацию.

В остальном Коуп ничем не отличался от других авторов из списка Перкинса. За несколько лет «Хрестоматия Коупленда» разошлась тиражом в десять тысяч экземпляров, но, когда он был представлен широкой публике, Коупленд пожаловался, что книгу рекламировали недостаточно настойчиво. Редактор с ним согласился, и он запряг Макса еще сильнее. Перкинс же до конца жизни верил, что рекламировать что-то – это все равно что толкать заглохший автомобиль:

– Если вы уже заставили его ехать, то чем больше вы толкаете, тем быстрее он будет двигаться. Но если его не удалось сдвинуть с места, можно толкать хоть до смерти, он все равно не поедет.

Макс был занят так, как никогда прежде, но понимал, что они с Луизой не смогут отказаться от приглашения Фицджеральдов провести с ними уикенд в их особняке в Делавэре. Макс написал Элизабет, что замирает от ужаса при мысли о «количестве представлений, коктейлей, раскрашенных девиц, сигаретного дыма и болтовни» – всех тех вещей, которые он ненавидел и которые, как ему говорили, образованный нью-йоркский издатель должен высоко ценить. И в октябре 1927-го Перкинсы все-таки нанесли Скотту и Зельде визит.

«В особняке Эллерсли – высоком, крепком, желтом – больше самодостаточности, чем в любом другом доме, в каком я только бывал», – писал впоследствии Макс Хемингуэю. Он был очень старым (по меркам Америки) в окружении разросшихся деревьев. Со стороны парадного входа и с заднего двора сооружение украшали колонны, на втором этаже также имелись веранды, а вокруг особняка до самой реки Делавэр зеленел газон. В воскресенье Макс проснулся раньше остальных и завтракал в одиночестве. Теплый осенний ветер играл занавесками, впуская солнечный свет. «Это было похоже на воспоминание о чем-то давно ушедшем и очень приятном, – написал он потом Элизабет Леммон. – Все это принадлежало тихому прошлому и внушало мне чувство покоя и радости».

Однако хозяин дома вовсе не чувствовал себя спокойно в этой пасторальной традиционности. Фицджеральд находился в состоянии нервного истощения. Он жестко пил и говорил очень нервно, его руки тряслись. Макс опасался, что Скотта в любую минуту хватит удар, и поэтому прописал ему самый здоровый образ жизни, предполагающий сокращение алкоголя, месяц занятий тяжелыми физическими упражнениями и употребление сигарет «Sanos» без никотина. Зельда же, как с радостью отметил Макс, была здорова и находилась в приподнятом состоянии духа. «Она темпераментная девочка, – написал Макс Элизабет, – рожденная для куда лучшей жизни, чем та, которую она влачит». Позже в том же месяце Фицджеральд приехал в Нью-Йорк повидаться с Максом. Он сказал, что осталось всего пять тысяч слов до завершения романа, но редактору писатель показался слишком взбудораженным, чтобы сейчас же переносить эти недостающие слова на бумагу. Скотт целый час проработал в уставленной книгами гостиной Scribners на пятом этаже, а затем его накрыла очередная волна нервозности. Ему нужно было выйти на воздух, и он настоял, чтобы Перкинс выпил с ним. Неуверенный в эффекте, который это может произвести на Скотта, Макс нехотя согласился и сказал:

– Хорошо, только если один стакан.

– Вы говорите так, будто я какой-то Ринг Ларднер, – вскинулся Фицджеральд, однако когда они с Максом выходили из издательства, писатель выглядел куда спокойнее.

«Мы отлично поговорили за выпивкой, – написал Макс Ларднеру на следующий день. – И я почему-то уверен, что если он закончит роман… а затем по-настоящему отдохнет и будет регулярно делать упражнения, снова вернется в форму».

За год или два доходы Фицджеральда подсластила продажа прав на постановку «Великого Гэтсби», которая имела успех в Нью-Йорке, и затем – продажа книги в Голливуд. А после он вернулся в «Saturday Evening Post» и к их жирным чекам в три тысячи пятьсот долларов за рассказ. Большую часть времени оставшегося года Фицджеральд пренебрегал романом, за который Макс продолжал слать ему авансы, в пользу историй для журнала. В первый день 1928 года Фицджеральд оценил ситуацию и написал Перкинсу:

Конец ознакомительного фрагмента.