Чтение онлайн

«Будет просто прелестно, если всю значимость этой невероятно оригинальной книги проигнорируют из-за воплей кучи дешевых, похотливых идиотов-болтунов. Вы, вероятно, не рассматриваете эту ужасную перспективу, потому что долгое время провели за границей и не чувствуете здешней обстановки. Те, кто постоянно дышит этими застойными испарениями, могут напасть на книгу не только потому, что в ней присутствует эротика, которая здесь не проходит, но и просто из-за “неприличия”, то есть слов», – говорил он.

«Я уверен в вашей художественной порядочности, как ни в чем другом», – настаивал Макс, но в то же время убеждал Хемингуэя сократить количество обсценной лексики насколько возможно.

Хемингуэй ответил, что предполагал, что они с Перкинсом окажутся на одной стороне в вопросах языка. Сказал, что никогда не использует то или иное слово, прежде чем не подумает как следует, нельзя ли его заменить другим. Последующие несколько месяцев он провел, исправляя утвержденные страницы и выкидывая каждое ругательство, которое мог. К концу августа 1926 года он справился со всеми проблемными местами, на которые указал Перкинс: Генри Джеймс в «исторической» отсылке к его импотенции назывался теперь просто Генри; прямые ссылки на таких современных писателей, как Хилэр Беллок, [101] были вычеркнуты или изменены; в ругательствах некоторые буквы заменились черточками; а из описания боя быков исчезли упоминания об их «неловких гениталиях». Однако же слово «сука» в отношении леди Бретт осталось, и Хемингуэй настаивал, что не использовал это слово в качестве «украшения», а только лишь потому, что было необходимо. Если уж книге «И восходит солнце» и суждено стать непристойной, считал Хемингуэй, то им с Максом придется жить с этим и надеяться, что следующая попытка что-либо написать увенчается чем-то более «возвышенным». У Эрнеста уже были мысли насчет многочисленных историй, которые он хотел воплотить, – историй, посвященных войне и любви, а также старой доброй «lucha por la vida». [102]

Предметом спора с издателем также стал выбранный для книги эпиграф. Хемингуэй хотел, чтобы в нем была заключена тема, очень важная для него и его соратников, которые изо всех сил пытались сохранить самих себя в неприкаянном и бездомном послевоенном времени. В книге «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэй говорит о том, как он пришел к этому эпиграфу. У Гертруды Стайн, писал он, были проблемы с зажиганием в старой модели «форда». И молодой человек, работавший в гараже и бывший на фронте в последний год войны, ремонтировать «форд» мисс Стайн вне очереди не стал. В любом случае он не выказал достаточной sеrieux, [103] и после того, как мисс Стайн выразила свое негодование, patron [104] гаража принес извинения за юношу. А после сказал ему: «Вы все g'en'eration perdue [105] ». Позже, беседуя с Хемингуэем, она подчеркнула:

– Вот кто вы на самом деле. Все молодые люди, побывавшие на войне, – потерянное поколение.

Хемингуэй понимал, насколько последняя фраза подходит героям «И восходит солнце». Он написал Перкинсу, что, придумывая эпиграф, хотел бы противопоставить эти слова мисс Стайн одному отрывку из «Экклезиаста», который начинался со слов:

«Суета сует, молвил проповедник… Поколения приходят и уходят, лишь земля одна вечна. И восходит солнце, и садится, и покоится там, где оживает вновь». Перкинсу этот эпиграф понравился. «Экклезиаст» был его любимой книгой Ветхого Завета, и однажды он даже сказал своей дочери Пэг, что эта книга «включает в себя всю мудрость древнего мира». Цитата показалась ему идеальной, и поэтому он сразу же согласился.

Однако даже после публикации книги осенью 1926 года Хемингуэй продолжал размышлять над эпиграфом. Он спросил у Перкинса, не стоило ли им вырезать слова «Суета сует, молвил проповедник». Он считал, что это может усилить «главный посыл» книги, заключенный в том, что «лишь земля одна вечна». Перкинс снова с ним согласился. «Взаимоотношения человека и земли были сильнейшим мотивом в “И восходит солнце”, – написал он Хемингуэю. – Большинство критиков его не отметили, но я часто сомневаюсь, что эмоцию в чистом виде… может почувствовать… читательский класс. Я верю, что более приземленные люди все поняли».

Дочь Макса, Берта, вспоминала, с каким облегчением оба ее родителя читали отзывы в колонке воскресных книг, особенно заметку Конрада Эйкена [106] в «Herald Tribune»:

«Если в наши дни и существует книга, в которой диалоги были бы прописаны лучше, я не знаю, где ее искать. Они переполнены живым ритмом и выражениями, паузами, ожиданием и намеками, а также быстротой разговорной речи».

Коллега Макса, Роджер Берлингейм, вспоминал много лет спустя, что «И восходит солнце» смогло «убедить редакторов вроде Макса Перкинса, что, хоть новое поколение и потеряно, оно может найти себя в писательском мастерстве, которого у представителей старшего поколения уже почти не осталось».

Говоря о продаже романа, которая выросла с восьми до двенадцати тысяч экземпляров, Макс написал Эрнесту:

«Солнце восходит, причем все выше».

Следующей весной Дональд Фрид, один из партнеров издательства Boni & Liveright, навестил Хемингуэя в Париже и предложил ему щедрый аванс, надеясь таким образом вернуть его под крышу их фирмы. Эрнест наотрез отказался, сказав, что не намерен даже обсуждать это, так как чувствует себя вполне комфортно в Scribners. Писатель знал, что издатели активно рекламировали «И восходит солнце» еще до начала официальных продаж, в то время как другие от него отказались. Хемингуэй верил, что именно эта реклама позволила поднять продажи до отметки в двадцать тысяч экземпляров. В то же время он не осознавал поддержки, оказанной самим Перкинсом.

Почтовый ящик Scribners каждую неделю переполнялся разгневанными отзывами на роман, и их все сразу же относили Перкинсу. «И восходит солнце» запретили к продаже в Бостоне, повсюду находились исполненные отвращения читатели, требующие если не извинений, то хотя бы сносного оправдания тому, что Scribners потакает низменным желаниям публики. Перкинс стал своего рода экспертом по ответам на письма вспыльчивых посягателей на респектабельность дома Scribners. Он все еще получал письма, посвященные «матерщиннику и вульгарному хвастливому выскочке Ф. Скотту Фицджеральду».

«Издание книги, конечно, не зависит от персонального вкуса издателя. Он всецело подчиняется требованиям профессии находить и выводить в свет работы, которые могут иметь вес в литературном мире, обладают должными литературными достоинствами и могут грамотно раскритиковать современный мир», – ответил Перкинс одному из читателей Хемингуэя. Он добавлял также:

«Для книг такого характера можно выделить две позиции: первая заключается в том, что порок нельзя демонстрировать в чистом виде, так как это было бы неприятно, а вторая – в том, что именно поэтому такая демонстрация и имеет вес, так как все то, что отвратительно и ужасно обречено на ненависть. Но если порок игнорировать и скрывать, он покрывается соблазнительным блеском. И до сих пор непонятно, какая из этих позиций вернее».

Пока Перкинс сражался с обрушившейся на Хемингуэя критикой, сам Хемингуэй преодолевал новые трудности, на сей раз не литературные, но супружеские. Он и его жена Хэдли, от которой у него был сын, решили подать на развод.

Как и все странные вещи, писал позже Хемингуэй, ситуация началась «невинно». В книге «Праздник, который всегда с тобой» он описывал начало их затруднений:

«Незамужняя молодая женщина на время становится лучшей подругой другой молодой женщины, замужней, живет с ней и ее мужем под одной крышей, а затем, сама того не осознавая, не нарочно, но неотвратимо занимает место его жены».

Этой подругой оказалась роскошная девушка из Арканзаса, модный редактор парижского «Vogue», Паулина Пфайфер. [107] В июле 1926 года Эрнест сообщил жене, что они с Паулиной влюблены друг в друга. Посвящение «И восходит солнце», а также перечисление гонорара стали прощальными штрихами их брака. Вскоре Хэдли встретилась с Максом Перкинсом, а после написала об этой встрече:

«Я была приятно удивлена, какое изумление он выразил, узнав, что Эрнест променял меня на другую (пусть и лучшую) женщину. Я поняла, что превратилась для Хэма в дополнение и он искал кого-нибудь, кто сможет его вдохновить. Иногда люди просто становятся чересчур близки».