Чтение онлайн

Маршрут начинался в Иркутске, затем — катером по Ангаре на Байкал, в Листвянку, где расположен Лимнологический институт, возглавлявшийся тогда Григорием Галазием — одним из самых известных воителей за чистоту великого озера-моря. Из окон института, за озером, виден был столб белого дыма — это бельмом в глазу являл себя знаменитый объект яростной борьбы Галазия и его сподвижников — Байкальский ЦБК. К несчастью, он оставался в стороне от нашего намеченного еще в Москве маршрута, и мне, скажу сразу, так и не удалось на нем побывать, о чем и сегодня, и тогда особенно, очень сожалел. Как же, находиться совсем рядом с комбинатом, вокруг которого десятилетиями кипели страстиесли не вселенского, то уж точно — всесоюзного накала — и не повидать его собственными глазами?

Наверное, это сожаление и повернуло ход моего дальнейшего путешествия на восток с “просветительской целью”, придав ему совершенно иной характер.

Мы ненадолго задержались в Листвянке,не без труда прорвались на переполненную “Комету” и почти целый день на ее подводных крыльяхлетели через Байкал, к Нижнеангарску и Северобайкальску, откуда собирались подняться к Северо-Муйскомуперевалу и далее — до Чары и Тынды, столицы БАМ…. Напрашивается описание красы необыкновенной байкальских просторов, его прозрачной до сини воды, причудливых очертаний скалистых берегов, но я опускаю все эти подробности — в меру своих дарований я описал их в рассказе “Скажи, зачем?”, давшем имя одной из моих книг, вышедшей в издательстве “Советский писатель” незадолго до его перестроечного трагического раскола под напором всеохватной демократизации.

Мы — а нас было четверо москвичей и примкнувший к группе уже на БАМе коллега, собкор “Правды” Валера Орлов — дня три проболтались в вагончиках тоннельщиков в Нижневартовске, ели ржавого магазинного омуля, купались в Байкале,парились в местной роскошной бане, но путь к Северо-Муйскому перевалу, где шла проходка почти километрового тоннеля, оказался для нас закрыт. Был август — лучшее время в этих краях, ярко светило солнце, однако там, в горах, низко висели облака, блокируя проникновение вертолетовк заветной точке, которая затормозила победный завершающий бросок к Тихому океану. На редкие рейсы вездеходов тоже отказывались брать нашу легковесную команду. “Просветители” -не самый необходимый груз: в Северо-Муйском, где перед этим случиласьтрагедия с бригадой проходчиков Толстикова, погибшей после прорыва тоннеля стихиейбогини Земля, нужны были не гости, а специалисты, рабочие.

Не раз в те дни я испытывал острое чувство стыда. Во время навязываемых “работным людям” лекций и встреч нельзя было не ощущать их раздражение, порой доходящее до плохо скрываемой ненависти: как же вы, гости дорогие, надоели!

Это потом, много позже, верткие интеллигенты дружно бросились охаивать тоталитарный режим и его методы “управления искусством”, “организации свободного времени” и т.д. и т.п. А тогда поездки на громкие стройки ценились едва ли не дороже лауреатских званий; и в тундру, и в таежную глушь, и на перекрытия великих сибирских рек, даже в Афганистан тянулись как перелетные птицы разношерстные творческие бригады и группы, и это нашествие, подкрепляемое теле — и радиотрескотней, делало жизнь на том же БАМе какой-то показушно-погремушной.

(Такой же потешно-тошнотный навал орущих и прыгающих “под фанеру” мастеров культуры заполонил всю страну во время президентских выборов 96 года. “Голосуй, а то проиграешь!” — якобы бескорыстно вопили с телеэкрана потные песнопевцы, превосходящиерезвостью движений Элвиса Пресли, и ярко раскрашенные дивы, подкидывающие оголенные зады, как игривые кобылицы по весне).

Итак, Северо-Муйский тоннель, где еще не бывали и многие журналисты, давно ведущие летопись БАМа, не открыл нам свои затворы, природа явно не благоприятствовала самозванным лекторам, и не оставалось ничего другого, как на маленьком АН-12 перелететь на восточное побережье Байкала — в Ангаракан, а оттуда — в Улан-Удэ.

В Улан-Удэ только что построили новый аэровокзал: небольшой, но удобный. Отсюда тоже можно было улететь в Северомуйск, но ждать пришлось бы дня два или три. Мои спутники решили взять билеты на Читу, а уж оттуда добираться до Тынды. Признаться, мне страстно хотелось побывать в Чите — в местах, которые полюбил мальчишкой, читая роман “Даурия” Константина Седых. Но…

— Я остаюсь, — сказал я Светлане Сергеевне. — Нам с Валерой надо поработать над темой о Байкале. В Иркутске мы условились об этом с Володей Ермолаевым — он напишет свое с той, иркутской стороны. А мы с Валерой — отсюда, из Бурятии.

Группа улетела в Читу. Мы с Орловым стали “пахать” на бурятском берегу “озера-моря”, съездили на Селенгу, где тоже подпускал яд Байкалу местный целлюлозный завод…

Тема Байкала была в те поры практически запретной. Академик Н. Жаворонков, не говоря уж о правительственных чиновниках, еще в 66-м дал добро на пуск Байкальского целлюлозного завода; бывший страстный “проповедник” его строительства министр Г. Орлов возвел мощнейшую бюрократическую плотину против иных подходов и мнений; все это дополнялось стратегическими соображениями о необходимости держать на уровне авторитет советского строя, впервые в мире поставившего заботу о природе на государственную высоту…Главлиту (в просторечии — цензуре) предписывалось малейшие поползновения на сию политическую аксиому пресекать беспощадно.

Возвратясь в Москву, я несколько месяцев наряду с текущей, рутинной работой, бился над материалом «По обе стороны Байкала», пытаясь переплавить в высоковольтном тигле размышлений и то, что добыл сам, что прислали собратья по перу Володя Ермолаев и Валера Орлов, и то, что удалось выудить в союзных ведомствах, в том числе в министерстве целлюлозно-бумажной промышленности, которое возглавлял тогда Михаил Иванович Бусыгин. Огонек журналистского вдохновения поддерживало известие о том, что Юрий Владимирович Андропов, тогдашний генсек ЦК КПСС, заинтересовался байкальской темой и был, говорили, готов пойти на нестандартные решения.

9 февраля 1984 года Юрия Владимировича не стало. Новый генсек — Константин Устинович Черненко многие андроповские замыслы не то, чтобы вовсе отменил, но как бы перевел их в разряд благих пожеланий. С приходом безнадежно больного лидера все приобрело какой-то призрачно-безнадежный характер, как во втором акте“Жизели”, где и музыка звучит завораживающе,и красота балетных пируэтов потрясает и затягивает, но все это — в ином, потустороннем, лишенном красок, лишенном жизни мире…

Публицистические заметки “По обе стороны Байкала”, законченные только летом1984-го, были набраны редактором отдела науки Владимиром Губаревым, кажется — прочитаны главным редактором и в ЦК — М.В. Зимяниным (Михвасом) и отправлены… в разбор.

Но, к счастью, их все же прочитали несколько членов Политбюро и секретарей ЦК КПСС: преемник Михваса — В.Г. Афанасьев, человек нестандартных поступков, направил-таки гранки статьи в высший партийный штаб. И — пишу это со слов других людей -будто быПолитбюро и секретари ЦК были склонны печатать острый, но, ясно любому, и жизненно необходимый материал. На заседании ПБ, где, за рамками повестки дня, обсуждался вопрос о публикации, не было только М.С. Горбачева — он буквально наканунеотбыл на отдых в Крым. Егор Кузьмич позвонил Афанасьеву: Политбюро — за, давайте печатать.

Афанасьев вызвал Губарева, тот сообщил мне; мы — торжествовали.

Но тут с юга поступил совет не торопиться с публикацией, а послать на Байкал комиссию во главе с секретарем и завотделом ЦК КПСС Б.Н. Ельциным. Комиссию сопровождал министр ЦБП М.И. Бусыгин, они ехали на Байкал и вокруг него в одном спецпоезде. Известно, как наши министры, да и местные руководители, умели и умеют принимать и сопровождать дорогих гостей…

В это время в “Известиях” все-таки пробил стену молчания Валентин Распутин. Его большая статья — беседа с Бусыгиным произвела на всех нас громадное впечатление. Можно было только позавидовать коллегам! Не станешь же, в самом деле, там и сям плакаться, что у нас в “Правде” давно лежат два “куска” “По обе стороны Байкала”…. Тем более, Минбумпром подверг статью известного писателя бюрократическому обстрелу: все это, дескать, не так, как пишет Распутин, этого я ему, как министр, не говорил. На страницах “Известий” завязалась оживленная полемика, местные издания, научно-популярные журналы также время от времени терзали запретную тему. А “Правде” было предписано столь долгое молчанье.