Чтение онлайн

В лаборатории оказалось светло, но свет здесь был неестественным, рассеянным, отливающим больничной синевой. В таком свете человеческая кожа выглядит синюшной, как у мертвеца.

Принцесса Бланко лежала в гробу посреди лаборатории.

Гроб. В который раз увидев этот аппарат, Гензель подумал о том, до чего удачно приклеилось к нему это прозвище. И верно гроб. Большой прозрачный ящик со стеклянной крышкой, этакий саркофаг из горного хрусталя. И в этом хрустале — крошечная обнаженная человеческая фигурка с безжизненно распростертыми руками. И волосами цвета легкого налета ржавчины.

Принцесса Бланко лежала с закрытыми глазами. Рот ее был открыт, губы неестественно побелели, окостенев в последнем выдохе и обнажив ряды ровных белоснежных зубов. Гензель попытался оторвать от них взгляд, но не смог. Эти губы помнили вкус его кожи. Эти губы он целовал час назад. А сейчас они казались твердым пластиком, холодным и гладким.

Гензель заметил, что его бьет мелкая дрожь. Обнаженное тело принцессы, заточенное в хрустале, выглядело почти детским. Невозможно было вспомнить, как он прикасался к нему, как гладил его мягкую кожу. То, что лежало в гробу, уже не выглядело человеком. Скорее, каким-то жутким экспонатом в специальной камере, выставленным на всеобщее обозрение.

«Человеческое тело, храм духа, — с горечью подумал Гензель, бессильный оторвать от принцессы взгляд, ставший вдруг тяжелым и непослушным, точно не глазами надо ворочать, а многотонными чугунными шарами. — Сколько проповедей я слышал о том, что само человеческое тело, лишенное генетических пороков, есть чудо и величайшее из чудес света, прекраснейшее его явление. И вот это тело лежит передо мной в своей первозданной красоте. Оно почти идеально, по крайней мере внешне. Оно, без сомнения, человеческое. Сложнейший биологический механизм, совершенней которого невозможно и придумать. А я смотрю на это тело и чувствую такое опустошение, словно из меня выпустили всю кровь, и в пустых жилах гуляет холодный ветер. Вот оно, чудо, лежит передо мной. Но без той самой малости, без самой Бланко, оно уже не кажется чудом. Оно кажется лишь плотью, равнодушной сырой плотью. Из чуда пропала одна крошечная деталь — и само чудо тоже пропало».

— Откуда здесь взялись цверги?

— Сами пришли. Через минуту после того, как я… Наверно, что-то почувствовали. Но ведут себя смирно.

Цверги стояли поодаль от гроба, но если раньше они казались королевской свитой, то теперь — погребальной процессией, выстроившейся в ожидании торжественного момента. Взгляд желтых глаз — недвижим, а сами глаза кажутся потухшими, как выключенные фары. Удивительная метаморфоза, искать объяснения которой Гензель не хотел. Не цверги сейчас были проблемой.

— Что с принцессой? — требовательно спросил он Гретель.

— Я думала, ты хорошо разбираешься в машинерии.

— В обычной. А это — медицинское оборудование.

Аппаратная панель стазисной камеры пестрела огоньками, как болото — светлячками. Перемаргивались круглые и плоские огоньки, стрекотали без всякого ритма динамики. Гензель не понимал языка этой чудной машины, а машина была равнодушна и к нему, и к Бланко, и ко всему окружающему миру. Машина не разбиралась в чудесах. Она разбиралась только в плоти.

Гретель на несколько секунд замерла, считывая показания. Лицо ее было таким же невыразительным и равнодушным, как терминал стазисной камеры, и Гензель напрасно пытался прочесть по нему хоть что-нибудь.

— Ну! — нетерпеливо воскликнул он. — Что с ней?

Гретель отбросила со лба прядь и провела рукой по хрусталю. Конечно, никакой это не хрусталь, а полимер, но возникало ощущение, что добыли его в этих же горах, под толщей льда и камня.

— Она мертва.

Кто-то ударил молотом ему по груди. Сердце испуганно квакнуло, как раздавленная лягушка, и обмерло, медленно выпуская из себя раскаленную, готовую вот-вот закипеть кровь. Гензель попытался что-то сказать, сам не зная что, но обнаружил, что губы его беспомощно дрожат. Нелепо, стыдно, жалко, но он ничего не мог с собой поделать.

Мальчишка. Заблудившийся в лесу мальчишка.

А потом что-то злое проснулось внутри него и яростно клацнуло зубами:

— Она не может быть мертва!

Гретель мягким жестом указала ему на приборную панель.

— Здесь все показатели. Давления в сосудах нет. Сердце не бьется. Остаточное мозговое излучение. Когда ты опускал ее в гроб, она была уже мертва. И мозг ее тоже мертв до последней клетки. Она умерла, братец. Настолько, насколько это возможно для человеческого существа.

Он уставился на Гретель — чтобы предательский взгляд не перебрался вновь на хрустальную глыбу. Ему вдруг стало казаться, что, если он еще раз взглянет в лицо Бланко, ее глаза внезапно распахнутся. И он встретит взгляд стеклянных мертвых глаз.

— Но она в стазисе! Ты можешь спасти ее, Гретель! Ты же геноведьма!

— Гроб не спас ее, лишь остановил процесс некроза тканей. Она уже мертва, понимаешь? Можно спасти умирающего, но спасти того, чей мозг уже необратимо мертв… Не существует таких генозелий. Ни у меня, ни у кого бы то ни было еще.

— Мертва… — пробормотал Гензель, и ему показалось, что его собственные губы сделаны из того же холодного гладкого пластика, как у Бланко. — Ох, Человечество, что же я натворил…

Гретель неловко погладила его по макушке. Редкое проявление чувств. Едва ли Гретель совершила его, повинуясь внутренним позывам, скорее увидела где-то и механически воспроизвела. Геноведьмы не знают, что такое сочувствие.

— Гензель… Я не собираюсь тебя утешать, но… На что ты рассчитывал? На чудо? Чудес не бывает. Плоть всегда подчиняется законам плоти. Ты сделал это. А теперь прими это как данность. И не умоляй Человечество о том, чтобы оно совершило невозможное.

Гензель непонимающе уставился на нее. Наверно, его восприятие серьезно повреждено. Раньше он не понимал, что чувствует Гретель, а теперь не понять и того, что говорит…

— Чудо?.. Я?.. Что ты имеешь в виду, черт возьми?

— Ты сам дал ей яблоко, — терпеливо сказала Гретель, не отнимая руки. — Пусть без моего согласия, нарушив наш уговор, но менять что-то поздно. Это был твой выбор. Яблоко подействовало. Принцесса мертва. Какого еще результата ты ждал?

Гензель расхохотался. Получилось как-то само собой. Он просто открыл рот, и смех вдруг хлынул из него злым рокочущим потоком — нервный лающий смех, которого испугался бы, наверно, даже цверг.

— Братец!..

Ему пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы унять этот безумный клокочущий смех.

— Я… Я… Ты думаешь… Ох…

— Говори! — потребовала она. Глаза мгновенно потемнели.

— Я дал ей яблоко! Чертово яблоко!.. Сам. Верно. Но не отравленное яблоко!

Редко можно увидеть геноведьму в растерянности. Кажется, Гензель увидел такое впервые. Гретель беспомощно заморгала. Ее глаза, холодные и прозрачные, на миг стали почти человеческими. Как у маленькой девочки, растерянно глядящей на старшего брата.