Геносказка
Шрифт:
Выслушав его доводы, Гретель согласилась принять встречный вариант. Которого у Гензеля не оказалось. Он понятия не имел, где обретается Бруттино со своими новыми подельниками, Вальтербург надежно укрыл их от чужого внимания, как делал это с великим множеством изуродованных мулов. И на агентов Варравы рассчитывать уже не приходилось — судя по всему, они все получили расчет.
Лишившись инициативы, вынужденный коротать время в лачуге старого шарманщика за охраной нарисованного очага, Гензель быстро утратил боевой дух. Если прежде он еще мог ощущать себя охотником, пусть и на крайне сообразительную, жестокую и коварную дичь, то теперь роли явно поменялись. Теперь он был прикован к одному месту, в то время как Бруттино располагал пространством для маневра и соответственно инициативой. Это ему не нравилось.
— Надо было раньше подумать о безопасности, — проворчал Гензель, разглядывая щели в стенах: в некоторые можно было просунуть руку. — Учитывая, какой арсенал хранится у вас за камином.
Папаша Арло лишь беспомощно развел руками.
— Прежде у меня был охранный серв. Старенький, но надежный, модели «Сверчок». Только Бруттино, перед тем как сбежать, проломил бедняге голову.
— Жить под одной крышей с подобной тварью семь лет — и даже не задуматься о защите! Потрясающая глупость.
При слове «тварь» папаша Арло гневно сверкнул старческими выцветшими глазами.
— Не говорите о нем так! Мой Бруттино славный мальчик. Быть может, он кого-то и обидел, может, не очень-то чуток по природе, но у него доброе сердце…
— Ваш мальчик — хладнокровный убийца, садист и вор, — раздельно произнес Гензель, дыша на окоченевшие пальцы. — И если у него и в самом деле оказалось доброе сердце, то только потому, что перед этим он заживо выпотрошил его владельца. Я знаю, о чем говорю. Видел его в деле.
— Вы сказали, он искал геноведьму, чтобы стать настоящим мальчиком! Это ли не говорит о нем?
— Искал, — неохотно сказал Гензель. — Да что с того? Он чудовище — и снаружи, и внутри. Ему просто захотелось приглядеть себе более подходящую шкуру. Чтобы не очень выделяться среди нас. Элементарная мимикрия, о которой моя сестра может рассказать вам куда больше…
— Он мыслит и чувствует! — повысил голос старик.
Гензель с тоской вспомнил события десятидневной давности, когда судьба только свела его со старым шарманщиком. Тогда он, по крайней мере, мог выставить его за дверь. Сейчас у него такой возможности больше не было — приходилось делить с Арло его же каморку.
— Возможно. Только и мыслит, и чувствует он не по-человечески. Отсюда и все неприятности. При этом он ощущает себя чуждым. Нездешним. Выделяющимся. Ему ведь наверняка доставалось из-за этого?
Папаша Арло отвел взгляд.
— Бывало. Сами понимаете, нелегко жить, когда каждый встречный видит в тебе лишь деревянную куклу.
— Вот это его и беспокоило, — жестко произнес Гензель. — Не кровь на его руках, не боль, причиненная им, не существа, убитые им же. А то, что он выделяется из толпы. И желание стать обыкновенным мальчиком — вовсе не признак святости! Напротив! Это инстинкт хищника, который заботится о своей безопасности!
Папаша Арло вздернул маленький твердый подбородок.
— Он желает лишь спокойствия и мира. Только едва ли этого просто достичь, если окружающие мечтают отправить вас на сцену пускать кровь другим бедолагам, защищая свою жизнь!
«Интересно, — подумал Гензель, поглаживая ложе мушкета, знакомое до мельчайшей царапинки. — Если Гретель вздумает нас навестить, она заметит, что у старика нет головы, например? Геноведьмы иногда довольно невнимательны к мелким деталям, может и не заметить…»
— У вас нет даже представления о его желаниях! — рявкнул он, откладывая мушкет на лавку во избежание искушения. — И у нас тоже. Вот поэтому сейчас, когда один старый растяпа позволил ему завладеть америциевым ключом, желания Бруттино таят в себе еще большую опасность!
— Он…
— Его желания не играли никакой роли, пока он был подмастерьем бедного шарманщика, бездомным воришкой или куклой господина Варравы. Но его желания станут крайне важными, когда он сделается властителем Гунналанда и миллионов чужих жизней. Чего захочет кукла, обретшая почти божественное могущество и способная диктовать свою волю половине мира? Изысканных яств и королевских вин? Но он не питается человеческой пищей. Почестей и славы? Он лишен человеческих амбиций. Женщин и генетических инъекций? Ни то, ни другое ему не нужно. Как распорядится бескрайними возможностями существо, которое никогда не станет человеком? Как поступит?
Папаша Арло лишь поджал морщинистые старческие губы.
— Не знаю, господин Гензель. Честно говоря, Бруттино всегда был себе на уме, да и насчет заветных желаний мы особо не разговаривали. Я только надеюсь, что…
Снаружи скрипнули доски крыльца. Едва слышно, но Гензелю этого было довольно. От его толчка старый Арло отлетел, точно сам был выточенной из легкой древесины марионеткой, а мушкет мгновенно уставился своей тупой толстой мордой на дверь. Короткое мгновение, необходимое для того, чтобы электрический сигнал сделал короткую пробежку по нейронам мозга, и человек, стоящий за дверью, превратится в воющее месиво из свинцовой картечи и деревянной щепы.
Гензелю удалось растянуть этот миг на несколько секунд. Пока в дверном проеме не возникло бледное, как у призрака, лицо Гретель. Только тогда он позволил себе от души выругаться.
— Мукополисахаридоз Гурлера! А условный стук, сестрица?
Она подняла на него рассеянный взгляд. В руках у нее был компактный контейнер для биологических образцов размером с небольшой дорожный сундук.
— Извини, вылетело из головы.
— Если бы не мои крепкие нервы, у тебя сейчас из головы вылетело бы не только это!
С геноведьмами такое случается. Они способны забыть что-то, даже то, что может стоить им головы. Просто потому что это не включено в сложную цепочку их мыслительного процесса, сложного, как формула искусственного синтеза стволовых клеток.
Гретель была в обычном своем виде — старая рабочая блуза, тугой жилет, несущий на себе так много пятен химических и термических ожогов, что казался окрашенным в причудливую камуфлирующую расцветку. Штаны мужского покроя и высокие кожаные ботфорты на ремнях дополняли непритязательный наряд. Пожалуй, ботфорты она могла и забыть натянуть — Гензель мгновенно понял, что мысли Гретель чем-то поглощены. В такие моменты от нее можно было ожидать чего угодно, не только забывчивости.
А еще она выглядела едва живой. Такой, какой Гензель видел ее лишь несколько раз за всю жизнь, — осунувшейся, вялой, едва шевелящей языком. Любой другой человек в таком состоянии походил бы на жертву чумы, но Гензель знал, что для геноведьм это признак усталости. Смертельной усталости. Пятна под глазами походили даже не на синяки, а на угольные кольца. Губы побледнели, как у утопленницы, почти сравнявшись цветом с кожей лица. Волосы торчали спутанными грязными вихрами.
«Ведьма! — горько подумал Гензель, втягивая ее невесомое тело в комнату за руку и высвобождая из оцепеневших холодных пальцев рукоять контейнера. — Смотреть на тебя больно, самая могущественная ведьма в Вальтербурге. Сама себя в могилу загонишь, растяпа!»