Геопанорама русской культуры. Провинция и ее локальные тексты
Шрифт:
(Горская 1961,73)
Главная улица города – проспект Ленина, – к которой все другие улицы «спешат», «как для доклада» (Ховив 1961,12), упираясь прямо в проходную ЧТЗ, оказывается стержнем будущей судьбы новых поколений:
Вместе с батей и с матерью вместеПрямо в центре – не где-то с обочины —Прохожу проходную я тесную,Надеваю спецовку рабочую…(Кашин 1980,62)
с тем, чтобы и следующие поколения могли сказать:
Но от старенькой спецовки,но от орденов степенныхпробивается отцовскийзапах домен и мартенов.(Дышаленкова 1981,81)
Город-завод имитирует не только семейно-родовую идею дома, но и саму его пространственную структуру с печью в качестве жизненного начала начал:
Начинается день перекличкой друзей.Рано утром торжественный, внятный,Тишину прорезает гудок ЧТЗ,Отзывается трубопрокатный.Начинается день в развороте работ,В звоне стали, в строительном громе,Начинается день повседневных заботУ станков, у мартенов, у домен.(Ховив 1954,84)
Являясь почти заурядным компонентом «бытовой» жизни города («У нас теперь не счесть печей, товарищ дорогой…»; Мурзиди 1954, 58), домна, однако, устойчиво репрезентует сакральную значимость своих функций. Разместившись в «загадочном для всех» сталелитейном цехе (Павлов 1987,118), печь пребывает в ореоле таинственности, провоцирующем «алхимическую» атрибутику и «фаустовские» интонации стиха у поэта Тихона Тюричева:
Есть что-то близкое и родственное мнеВ спрессованном бушующем огне,Чей отсвет, пробиваясь сквозь оконце,Стирает луч полуденного солнца.Сквозь затемненно-синие очкиВ печах я вижу адское кипенье,И в суженные пламенем зрачкиВрывается пожар сталеваренья.Стоим – и нас охватывает тайнаВступившего в реакции огня.Я с ним навек сроднился не случайно:Он и в печах и в сердце у меня.(Тюричев 1980, 50)
Тотальность «качественных» характеристик рассматриваемого локуса, как и в стихотворении Куницына «Сталь в печах…» (см.: Маршалов 1986, 244), оказываясь, таким образом, то свернутой в метафорический оксюморон («железное пламя Урала»), то представая «синтагматической» экспликацией «почвенно» обусловленной ментальности (как в случае со стихотворением «Огонь» литейщика Т. Тюричева), определяет принципиальную идентичность города и человека: «железный городище» (Богданов 1997,182,181) антропоморфен, а человеческая природа, будучи в его «железном» пространстве навек сродненной со стихией огня, претерпевает адекватные метаморфозы. Их содержание соотносимо с алхимическими представлениями о Юге как владениях саламандр, для которых, подобно авторам исследуемого круга текстов, огонь – родственная стихия. В пределы данной аналогии попадает и определение «огнепоклонники», однажды данное Л. Татьяничевой [309] обитателям южно-уральских пространств, постигшим «тайну» «сталеваренья», – акта, неизбежно венчаемого манифестацией самого огненного духа, когда, наконец,
309
Ответственный секретарь Челябинской писательской организации в 1943–1953 годах: «<…> какой восторг испытывали <…> товарищи, впервые увидевшие работу огнепоклонников, как назвала сталеваров поэтесса Людмила Татьяничева» (см.: Шмаков 1974,168).
(Куницын 1981,84)
Так поэтическое сравнение («дворцы – завода побратимы») наполняется мифологическим содержанием, а сакральная функция печи, выступающей своеобразным «троном» духа «с огневою короной», травестируется.
Испепеляющее влияние огненного «существа», распространяемое на все окружающее пространство, специфически воздействует на человека. Во-первых, на его эмоциональную природу и телесное тепло:
Жарою огненный металлВ лицо неистово хлестал.Я на него Глядел в упор,Не потому ли до сих порВо взгляде мечется огоньИ горяча моя ладонь?(Комаров 1977,15)
Этому воздействию подвергаются также печень и кровообращение:
Оттого сталеварамИ особый почет.В наших жилах недаромКровь с железом течет(Кашин 1980,63)
Огонь, полыхающий одновременно «в печах и в сердце», наконец, преобразует в раскаленный металл и само человеческое тело:
И слитком раскалится тело,Чуть капнет дождик —Закипит(Чистяков 1977, 28)
Очевидным результатом глобальной огненной «возгонки» становится превращение всего окружающего мира в «благородный металл»:
Все в цехе гремелои все грохотало:Листы прокатало,листы прокатало.Закончилось лето,Березы в подпалинах.Стоит полпланетыВ осенней окалине.И листья звенятблагородным металлом,Как будто и ихневзначай прокатало…(Зыков 1977,67)
Под натиском огня, вырывающегося из недр домен и мартенов, отступают опаленные небеса. На вопрос, бывает ли над тайгой северное сияние, следует ответ:
Говорят, иногда сияет.Но признаться, —хоть тут с основанияГородка я живу, —по ночамВ небе я никакого сияния,Кроме доменного,не замечал…(Ружанский 1954,69) Огонь и металл властвуют и над традиционно противостоящей им стихией:
И моет пареньруки трудовые,И кажется,что плещется металл.(Шевяков 1977,169)
В контексте локальной поэтической мифологии значение «неразлучной рифмы» (Шишов 1975, 326) – металл – передано пребывающему во власти огня главному краевому топониму [310] , о котором идет речь в стихотворении «Урал-река»:
Горячей плещется волной,Не отойдешь – сгоришь.– Я догадался: ты со мнойО стали говоришь.<…>Вполне серьезно говорюИ вот моя рука —Река, которую творю,И есть Урал-река310
Ср.: «<...> над веком небывалым IIПотомки совершат свой поздний суд. II Железо назовут они Уралом…» (Львов 1977,149).
(Мурзиди 1954,58–59).
Поэтически творимое видение южно-уральского пейзажа находит завершение в обобщенном и исчерпывающем образе края, запечатленном на металлической гравюре, обретенной и оставляемой в «наследство» – именно такое название получает стихотворение с ее описанием. «Топонимический аспект» в данном случае реализуется посредством избираемой для обзора уральских пространств точки зрения, – как бы с горной вершины:
Неслышно по травамСтупает олень.Горит над оленемЗадумчивый день.А дальше, за ними,Дымки над землей:Там трубы заводов,Там город родной…