Чтение онлайн

Иными словами, «игнорировать теорию сетевых войн не стоит хотя бы потому, что США, стремящиеся к планетарному контролю, уже ведут такую войну против нас. Сетевые структуры могут выглядеть вполне мирно и внешне не быть связанными ни со стратегическими институтами, ни с профессиональной разведкой – вербовкой, добыванием секретов и т. д. Мы обязаны понимать их правила, осмыслять принципы, изучать стратегии, систематизировать логику. Ведь невинная НПО любителей шахмат, молодежное движение, правозащитная общественность или религиозная секта вполне могут быть элементами подрывной сети – притом, что большинство участников об этом не будут и догадываться» [49] .

С другой стороны, через альтернативную сеть псевдотрадиционалистских НПО (например, международный фонд «Закрытое общество», возглавляемый М. Яхимчиком и связанный с ведущими англо-американскими геополитическими центрами) эти же силы активно работали с традиционалистскими этнорелигиозными элитами, отвергавшими либеральную и унификаторскую политику Москвы на Кавказе, провоцировали и использовали их недовольство для создания новой модели антироссийского сопротивления, институционализации сепаратистского движения в регионе, смещения акцентов с обвинений в международном терроризме на «борьбу с российским неоимпериализмом». Особенно показательны в этом смысле были полевые командиры, близкие лидеру движения «Нохчи-латта-Ислам» и одному из идеологов ичкерийских НВФ Х.-А. Нухаеву, рекламирующему себя как «чеченский традиционалист», а на самом деле обслуживающему геополитические интересы Запада в регионе.

Если внимательнее присмотреться к тому, что происходило на Северном Кавказе на протяжении всех 90-х годов, то нельзя не заметить, что очень часто действия прозападных, либеральных, псевдоправозащитных НПО были точно синхронизированы с выступлениями и акциями лидеров бандформирований или представителей их политического крыла. Так, например, скандальный и нашумевший в конце 1990-х гг. план Х.-А. Нухаева о разделе Чечни на две части (горную и равнинную) параллельно отстаивался некоторыми известными своей прозападной ориентацией российскими политическими партиями как вариант урегулирования конфликта. Всяческого внимания заслуживает и тот факт, что «горячие сторонники» данного плана в российских академических кругах (например, из Института этнологии и антропологии РАН, являвшиеся соорганизаторами целой серии международных конференций и авторами печатных изданий, подводивших псевдонаучную базу под раздел Чечни и дезинтеграцию России) были параллельно вовлечены в деятельность все тех же прозападных НПО на Кавказе. Как правило, они являлись (а многие и являются) активными участниками разного рода мониторинговых сетей и экспертных групп (по вопросам этнических конфликтов, толерантности, правозащитной деятельности и т. п.), финансируемых из-за рубежа через систему грантов для неправительственных организаций. Совокупность имеющихся фактов указывает на наличие где-то единого «центра управления», синхронизирующего действия столь разношерстной публики по дестабилизации внутренней ситуации в России по принципу «молота и наковальни», между которыми загоняются органы государственной власти» [50] .

Основной целью сетевых войн на Кавказе и шире – регионе от Черного моря до Тихого океана и от Каспийского моря до Персидского залива является разрушение России и других многонациональных государств с целью взятия под контроль США – НАТО всей Евразии. «Так реализуется четкий сценарий установления контроля над Черноморско-Каспийским и Центрально-Азиатским регионами.

Осуществляется он в рамках решений Стамбульского саммита НАТО, прошедшего летом 2004 г., на котором Кавказско-Каспийский регион был объявлен стратегическим районом НАТО.

В годы «холодной войны» стратегия атлантизма базировалась на теоретических построениях первых англосаксонских геополитиков (Макиндер, Мэхэн и Спикмен), основой которой является так называемая «петля анаконды», нацеленная на «удушение» континентальной России за счет оттеснения ее от морских пространств с постепенным отсечением от нее окраин.

В 80-е гг. XX в. американский геополитик З.Бжезинский сформулировал геополитическую теорию «линкидж» (linkage), согласно которой победа над СССР возможна только после «замыкания» (linkage) между собой всех береговых территорий Евразии. Этот процесс после добровольного ухода советских войск из Афганистана был осуществлен, в результате чего Советский Союз оказался в плотных тисках «петли анаконды», что и привело к его дальнейшему распаду.

Однако имеются веские основания полагать, что конструируемый атлантистами новый мировой порядок по американским лекалам предусматривает практическую реализацию теории «линкидж» уже в отношении новой России, охватив ее сухопутное пространство мощными объятиями анаконды. Разумеется, такое развитие событий предполагает очередной этап дезинтеграции уже собственно территории России. Такой вывод может быть аргументирован прагматикой геополитического оппонента. Как цинично подчеркивает заокеанский политолог Илан Берман, «вашингтонским политикам следует осознать несовместимость американских и российских приоритетов в регионе в долгосрочной перспективе» [51] .

В пространстве СНГ геополитическая логика стратегии США проявляется более чем наглядно: события в Грузии, Украине, Молдове, Кыргызстане показывают, что США серьезно ориентированы на вытеснение российского влияния на постсоветском пространстве. В результате территории государств – членов геополитического образования антироссийской направленности ГУУАМ (Грузия – Украина – Узбекистан – Азербайджан – Молдова) – в их нынешнем контексте создали прямой коридор для НАТО от Европы до Афганистана» [52] .

«Американцы уже приступили к активному использованию сетевых войн: мы видели это на примере «цветных революций» в Сербии, Грузии, на Украине и т. д., где разнородные информационные стратегии и аморфные неправительственные организации и фонды смогли привести к желаемому политическому результату без прямого военного вмешательства. Правила ведения сетевой войны в условиях «горячего» конфликта отрабатываются в Ираке и Афганистане» [53] .

Механизм разрушения поликонфессиональных и многонациональных государств, отработанный Западом на Югославии, проецируется сегодня на Россию. «Для достижения своих далеко идущих целей США прибегают к новейшим технологиям, создавая многомерные и современные сетевые структуры. Сетевые проекты осуществления «оранжевых революций» базируются на доказавшей свою эффективность боевой концепции «сетевой войны», впервые выдвинутой в 1996 г. сотрудниками RAND Corporation Джоном Аквиллой и Дэвидом Ронфельтом [54] .

Практически изначально концепция «сетевой войны» предусматривает решающую роль информации в будущих военных конфликтах, а ключом к успеху считалось достижение информационного превосходства. В таком контексте «сетевая война» подразумевает создание децентрализованной сети «информационно оснащенных бойцов», способных обеспечить решительную бескровную победу путем направленного уничтожения ключевых «нервных центров» – систем управления противника [55] .

«Несколько позже эти же авторы развили идею построения вооруженных сил на сетевой основе в концепции «роения» (swarming). Под ним понимают внешне аморфные, но тщательно структурированные и скоординированные действия разнородных сил с различных направлений и на всю глубину территории противника [56] .

Такие действия, по мнению разработчиков концепции, будут наиболее эффективными в случае скоординированного взаимодействия множества мелких самостоятельных маневренных подразделений» [57] .

По своей сути, «сетевая война» переводит информационное превосходство в боевую мощь, эффективно связывая интеллектуальные объекты в единое информационное пространство театра военных действий. Происходит трансформация понятия «поле боя» в понятие боевого пространства. В него, помимо традиционных целей для поражения обычными видами вооружений, включены также и цели, лежащие в виртуальной сфере: эмоции, восприятие и психика противника. Воздействие на новые классы целей достигается за счет тесной интеграции сетевых структур Министерства обороны и сетевых структур гражданского общества (как совокупности общественных объединений, отвечающих за выработку «общественного мнения»), А.Сибровски (адмирал ВМФ США, директор управления трансформации сил МО) и Б.Оуэне выделили четыре основных принципа современной «сетевой войны» [58] :

• создание мощных сетевых сил, обладающих расширенными возможностями по обмену информацией;

• улучшение качества поступающей информации и понимания общей боевой ситуации, что достигается более эффективным информационным обменом и взаимодействием между всеми задействованными элементами;

• сетевые элементы даже на тактическом уровне обладают возможностью «самосинхронизации», т. е. расширенными правами принятия решения, что повышает их боевую устойчивость (даже в случае нарушения центрального управления) и скорость боевого реагирования;