Чтение онлайн

После раздела, произведенного познанским магистратом, наследникам достались жалкие крохи. Правда, оставались еще отчий дом и лавка в Полоцке, но Георгий не счел себя вправе забирать долю этого скромного имущества у семьи покойного брата, который всю свою жизнь вел дело. Поэтому он заявил Роману, что отказывается от наследства и удовлетворится только расчетом по вложенной в дело от имени Маргариты сумме. За неимением наличных денег племянник предложил отдать ему двадцать пять тысяч кусков простой кожи.

– Что стану я делать с этой кожей? – в недоумении спросил Георгий.

Роман пояснил, что и свою партию кожи он намерен везти в Гданск, так как в Познани ее продавать невыгодно, а стало быть, сможет взять с собой и дядин товар и, продав его в Гданске, вернуть Георгию долг с прибытком. На том и порешили. Покончив с судебными формальностями, Георгий и Роман покинули Познань. Проехав вместе часть пути, они распрощались. Роман направился в Гданск, Георгий – в Вильну.

Дома его ждала новая неприятность. За время его отсутствия к Маргарите явился незнакомец, назвавшийся Михасем Адверником. Он заявил, что пан Юрий приходился ему дядей и что, поскольку вдова покойного вступила вторично в брак, он является единственным законным наследником. На другой день после приезда Скорины он явился снова. Это был человек уже не первой молодости, неопрятно одетый, с нехорошими, бегающими глазами. Говорил он тихим, глухим голосом, и Георгий обратил внимание на то, что он неправильно, на польский лад, произносит белорусские слова. Михась объяснял это тем, что с давних пор живет в польских городах и отвык от родной речи. Георгию он показался подозрительным. Единственным доказательством его родства с паном Юрием было письмо покойного к нему. Однако доказательство это могло быть признано судьями убедительным. Георгий предложил Михасю полюбовно уладить спор, но тот нагло отказался, требуя наследства полностью.

Все оборачивалось как нельзя более скверно. Деньги таяли, предстояла запутанная, долгая, разорительная тяжба. А тут еще явился шляхтич со двора воеводы с извещением о том, что пан воевода требует доктора Франциска к себе. Сердце у Скорины вовсе упало. Он не сомневался в том, что на него свалится новый удар. Не сказав жене ничего, Георгий отправился к воеводе.

Однако на этот раз он испытал приятное разочарование. Пан Гаштольд принял Георгия милостиво и объявил ему, что владетель Пруссии, герцог Альбрехт, прослышав об учености и типографском мастерстве доктора Франциска Скорины, приглашает его к своему двору в Кенигсберг для устройства большой печатни, обещая щедро вознаградить его. Георгий быстро взвесил выгоды и невыгоды этого предложения. Получив вознаграждение, он вернется в Вильну, освободится от опутавшей его паутины тяжб и денежных затруднений, расширит свою друкарню, издаст «Большую Подорожную Книгу»… К тому же у немцев, говорят, есть ныне разные новшества в печатном деле и кое-что можно от них заимствовать, а может, удастся найти там и добрых мастеров.

Поблагодарив воеводу, он изъявил свое согласие.

Гаштольд остался доволен ответом Скорины, видимо радуясь случаю сбыть с рук этого беспокойного друкаря, из-за которого ему не раз уже приходилось сносить укоры епископа и барона фон Рейхенберга.

Прощаясь с Георгием, Маргарита, улыбнувшись, тихо шепнула ему:

– Возвращайся скорее, Франек… Я жду ребенка…

Прусский герцог Альбрехт Гогенцоллерн в те времена был одной из восходящих звезд на европейском небосклоне. Сын Фридриха, маркграфа Ансбахского, и племянник по матери польского короля Сигизмунда, он в возрасте двадцати лет был избран гроссмейстером Тевтонского ордена. Альбрехт Гогенцоллерн был не менее жаден, чем его предки, и решил продолжить наступление немцев на земли восточных славян, начатое разбойничьими немецкими рыцарскими орденами много веков назад. Но самонадеянный и надменный, как большинство его предшественников, новый гроссмейстер все же оказался способным понять ту очевидную истину, что немецким полчищам никогда не одолеть объединенных сил славянства, особенно теперь, когда за польскими и литовскими землями встала могучая славянская держава – Москва. Альбрехт решил прибегнуть к другим средствам, зная, что там, где подчас бессильно оружие, хитрая уловка и коварная интрига могут сделать многое. А по этой части он был великим мастером. Гогенцоллерн стал настойчиво вести политику раскола славян. Пользуясь своими родственными связями с Сигизмундом, он то пытался урвать от Польши всякие выгоды, то заговаривал о союзе с великим князем Московским, обещая помочь ему в борьбе с польским королем, то вероломно изменял обязательствам.

В 1519 году Альбрехт начал войну со своим дядей Сигизмундом. Не добившись победы, он, однако, сумел выговорить у короля предоставление ему в качестве лена Прусского герцогства. Это было далеко не то, о чем мечтал Альбрехт, ибо не вассалом польской короны стремился он стать, а господином Польши. И все же это был первый шаг.

Альбрехт отдавал себе отчет в слабости Тевтонского ордена. Могущество немецких псов-рыцарей безвозвратно ушло. Орден теперь влачил жалкое существование. Папа дорожил дружбой короля Сигизмунда, и Тевтонский орден не мог рассчитывать больше на помощь римского престола в борьбе с Польшей. Немецкие рыцари-разбойники были навсегда опорочены в глазах православного населения Литвы и Руси, и одно имя их вызывало в народе лютую ненависть.

Нет, Тевтонский орден не мог привести Альбрехта Гогенцоллерна к заветной цели. И он обращает свой взор в другую сторону. Все громче звучит в Германии имя Лютера. Не только горожане, но и немецкое рыцарство и многие владетельные князья пристают к виттенбергскому реформатору. Это заслуживает серьезного внимания.

Приехав в Нюрнберг, Альбрехт близко сходится с одним из видных лютеранских деятелей Андреем Осеандром. Несколько позже герцог отправляется к самому Лютеру и ведет с ним долгие беседы. Наконец решение принято. Альбрехт круто меняет курс. Он издает постановление о секуляризации [57] Тевтонского ордена и из фанатичного католика внезапно превращается в ревностного протестанта. Он стремится насадить лютеранство не только в пределах Пруссии, но и в Польше и Литве. Подобно самому Мартину Лютеру, прусский герцог надеялся, что послужить целям германского натиска на Восток способна скорее реформация, нежели пошатнувшийся и ненавистный восточным славянам воинствующий католицизм. К тому же, став лютеранином, он мог рассчитывать на союз с прочими протестантскими князьями Германии и таким образом обрести более значительный вес и независимость в отношениях со слабеющим Польским королевством. И ему удалось достигнуть немалых успехов. Король Сигизмунд вынужден был считаться с Альбрехтом и даже искал его дружбы. Этим и объясняется та предупредительность, с которой виленские власти выполнили просьбу Гогенцоллерна.

Георгий до сих пор мало интересовался Пруссией и имел самые отрывочные сведения о герцоге Альбрехте. Но и то немногое, что пришлось ему слышать, внушало опасения. «Чего хочет от меня этот человек? – думал Скорина дорогой. – Хорошо, если только того, о чем писал он воеводе».

Герцог принял Скорину немедленно. Он сидел в высоком золоченом кресле. На его строгом черном платье не было ни драгоценностей, ни украшений. Так же просто и строго были одеты вельможи и лютеранские пасторы, окружавшие герцога. Они беседовали долго. Альбрехт говорил, что стремится всемерно содействовать просвещению своих подданных и для этой цели создает школы и печатни.

– Известно нам, – сказал герцог, глядя на Скорину холодными голубыми глазами, – что и ваш народ немало пострадал от монахов и ксендзов польских и весьма враждебен римской церкви.

Георгий подтвердил это. Герцог сказал, что имя доктора Франциска Скорины и его книги, напечатанные на понятном народу языке, стали известны в Кенигсберге и вызвали всеобщий интерес и сочувствие к трудам ученого мужа виленского. Затем он осведомился об отношении Скорины к Лютерову учению.

Георгий, помня о своем решении соблюдать осторожность, ответил уклончиво:

– Некоторые люди считали меня последователем Лютера. Однако в действительности я не принимаю участия в распрях между католиками и лютеранами. И с учением Лютеровым знаком недостаточно хорошо…

«Знает ли он о моей встрече с Лютером?» – пытался угадать Георгий. Но тот, видимо, удовлетворился ответом и, кивнув головой, повторил, что добрая молва о деятельности доктора Франциска внушила ему мысль пригласить его к себе для помощи в деле книгопечатном.

– Я хочу, чтобы доктор Франциск был моим главным помощником в книгопечатании. Вы осмотрите имеющуюся здесь типографию и сами увидите, что нужно… – сказал герцог.

– У вашей светлости нет ни одного печатного мастера?

– Есть, и, кажется мне, довольно искусный. Он также является и врачом. Но человек этот принадлежит к отверженному иудейскому племени, и я не могу вполне доверять ему. Особенно же в печатании священных христианских книг… Сейчас вы увидите его. – И герцог приказал привести Товия.

Еврея ввели в зал. Это был пожилой тощий человек, одетый в черный длиннополый кафтан. Курчавые волосы, выбивавшиеся из-под ермолки, и длинная борода были перевиты серебряными нитями. Большие черные, глубоко сидящие глаза глядели испуганно и тоскливо.

– Товий! – сказал герцог. – Приехавший к нам из Вильны доктор Франциск отныне будет твоим хозяином. Будь покорен и не перечь ему ни в чем… Вы же, доктор Франциск, можете распоряжаться иудеем по вашему усмотрению. Советую не проявлять в обращении с ним излишней мягкости, ибо это способно еще больше развратить его грешную душу.

Уже три месяца прошло с того дня, как уехал Георгий, а от него все еще не было никаких известий. Маргарита никуда не выходила из дому, проводя дни в тревожных размышлениях. Гинек трогательно заботился о жене своего учителя. Ее часто навещали друзья: супруга Бабича, Богдан и другие деятели братства, но посещения их не могли рассеять чувства одиночества.