Чтение онлайн

«Административный персонал ARA состоит приблизительно из 200 американцев, под ведением которых работает около 80 000 русских. Они заведуют 15 700 столовыми и распределительными пунктами и кормят около 3 250 000 детей и 5 300 000 взрослых — всего около 8 550 000 человек», — докладывал Гувер президенту Гардингу 10 июля 1922 года. Примерно 265 000 человек получали продовольствие от американского «Общества друзей» (квакеры), 660 000 — от европейских организаций. По рижскому договору американцы могли посылать в Россию продовольственные и вещевые посылки. За 2 года американцы отправили более 100 тыс. продуктовых посылок и 42 тыс. вещевых. Это была в самом деле народная помощь — посылки отправляли рабочие, служащие, фермеры. Участвовали в кампании герл-скауты, руководимые Лу Гувер. Девочки штата Массачусетс собрали 1072 доллара, купили 107 посылок и отправили их в разные миссии в России, «чтобы они были розданы самым голодающим детям». Только за первый год работы ARA ввезла в Россию 790 тыс. тонн продовольствия. По разным оценкам (достаточно близким), американцы и европейская «Нансеновская миссия» спасли не менее 5 млн жизней.

В 1922 году Фритьофу Нансену была присуждена Нобелевская премия мира — «За многолетние усилия по оказанию помощи беззащитным». Премия совершенно заслуженная, но нельзя не задаться вопросом: отчего Нобелевская премия не присуждалась Гуверу? Благородный Нансен явно чувствовал неловкость. В Нобелевской речи он дал Гуверу восторженную оценку: «Прежде всего я должен упомянуть об огромной работе, проделанной американцами под руководством Герберта Гувера. Когда-нибудь их великий труд будет полностью описан, и эта светлая страница в истории человечества и человеколюбия засияет, как яркая звезда в долгой и темной ночи».

Зимой 1923 года голод немного отступил, и местные власти стали настаивать на закрытии кухонь и прекращении посылочной кампании. К лету 1923 года деятельность ARA в России была свернута.

В 1922 году Гувер решил объяснить urbi et orbi, как устроена, на чем основана американская социальная система, американский образ жизни. «Американский индивидуализм» — так назвал Гувер свою небольшую по объему, но насыщенную книгу.

Я взял римское выражение не ради красного словца. Целью Гувера был не теоретический трактат для высоколобых, а популярное изложение основ американской социальной жизни для рядовых граждан. Собственно и индивидуализм как фундаментальное американское понятие он не изобретал. Термин вошел в оборот со времен отцов-основателей, а Алексис де Токвиль, автор знаменитой «Демократии в Америке», применял его для объяснения многих сторон американской действительности. Но Гувер придал индивидуализму абсолютное значение, без него Америка просто не состоялась бы.

«За триста лет истории Америки идеалы индивидуализма стали идеалами прогрессивного индивидуализма», — утверждает Гувер. Эгоистические устремления «экономического человека свободного рынка» (определение Адама Смита) получили на американской почве прививку моральных установок, принесенных переселенцами вместе с протестантской верой. Американское общество избежало наследия европейского феодализма, американское общество не знало сословности, вертикальная мобильность никогда не замораживалась предрассудками. Важнейшая сторона американского индивидуализма — принцип равных возможностей. «Наше общество построено достижениями личностей, и мы охраняем равенство возможностей для каждого. Каждому человеку предоставлена возможность занять место в обществе, соответствующее его интеллекту, характеру и способностям. <…> Мы готовы стимулировать усилия любого члена общества для достижения поставленной им перед собой цели. Мы будем приветствовать соревновательный дух».

Любая идея, становясь тотальной, теряет человечность. «Буйный индивидуализм, не сдержанный определенными принципами, может породить долгую цепь тирании, неравенства и несправедливости. <…> Мы отвергли laisses faire [2] XVIII века с его лозунгом „Каждый для себя, и пусть дьявол заберет отставших“. Мы отказались от него, когда приняли идеал Авраама Линкольна: „Равный шанс на жизненном пути“. Мы отказались от него <…>, ибо знаем, что и слабые вкладывают свой кирпич в социальное здание, знаем, что бегущие впереди не всегда лучше отставших, и знаем, что социальная несправедливость разрушает общество». Принцип равных возможностей, утверждает Гувер, не совместим с господством, доминированием каких-либо групп, будь то корпорации, профсоюзы или правительство. «Мы питаем отвращение к автократии. Мы не спорим с ней, мы боремся с ней. Наша система — не капитализм, социализм, синдикализм или их сочетание. Как и большинство американцев, я отказываюсь классифицировать ее с помощью слов „капитализм“, „плутократия“, „пролетариат“, „класс“ или им подобных, основанных на вознесении одних групп над другими. Высочайшая и драгоценнейшая социальная сила, сформировавшая наше общество, опора нашего стремления к счастью — американский индивидуализм. Он — в сердце и разуме, он — душа прогресса». На такой ноте заканчивает вступление автор.

Подобно пантомиме, предваряющей пьесу, вступление прочеркивает основные идеи книги. Далее доктрина углубляется и расширяется, обрастает доказательствами и примерами, автор рисует состояние американской социальной системы и ее будущее. Книга оптимистична от первой до последней строки. Неудивительно, ведь она написана человеком, чья деятельность демонстрировала непрерывные победы индивидуализма. Написана в начале эпохи просперити, невиданного роста американской экономики. Да, «наша система полна недостатков, и каждый разумный человек должен стремиться к их устранению. <Но это не означает>, что наши идеалы недостижимы.

И если есть миллион детей, недоедающих, тяжело работающих, необразованных, лишенных детства, и нам скажут, что миллион — это слишком много, то мы скажем, что 34 миллиона детей, живущих нормальной жизнью, есть доказательство того, что система работает, что есть силы, работающие над тем, чтобы и этот миллион присоединился к ним».

Оптимизм — свойство натуры, здоровой физически и нравственно, оптимизм присущ человеку действия, каковым до последней черты был Гувер. Его оптимизм настоялся на простой истине: упорный труд — вознаграждается. (Гувер любил удить рыбу. «Это занятие для оптимистов, — говорил он, — пессимисту не быть рыбаком».)

По юго-западным склонам и ущельям Скалистых гор весело мчится река Колорадо. Ее бассейн раскинулся по семи штатам: Колорадо, Аризона, Вайоминг, Нью-Мексико, Невада, Юта, Калифорния. На всем протяжении река необычайно живописна: течет по глубоким каньонам, образует озера, скользит по водопадам. Колорадо многоводна и своенравна: бурный весенний паводок часто вызывает половодье на равнинных местах. Кажется, сама природа велит строить здесь плотины.

В начале 1920-х семь штатов решили, что время строительства пришло. Они организовали комиссию из представителей штатов, но дело не двигалось с места: члены комиссии перессорились, распределяя между собой квоты на будущие воду и энергию. В 1922 году Гувер попросил президента Гардинга назначить его медиатором в эту комиссию. Приехав на очередное заседание, он увидел, что ничего путного не получится, и объявил, что распускает комиссию. «Ибо вы те люди, — сказал он членам, — которые только и способны, что убить петуха Робина». [3] Он составил «Конвенцию реки Колорадо» и добился ее подписания. Местом стройки был выбран каньон на границе между Аризоной и Невадой. Но из-за задержки финансирования строительство началось лишь в 1931 году (закончилось в 1936-м). Электростанция плотины Гувера долго была самой мощной в мире.

Миссисипи еще больше, чем Колорадо, подвержена весенним разливам. Наводнение 1927 года стало катастрофой. Под воду ушли миллионы акров земель, полмиллиона человек лишились крова. Хотя ликвидация этого бедствия «не проходила по ведомству» Гувера, губернаторы шести штатов бассейна Миссисипи просили послать к ним именно его. Сначала Гувер направился в Чикаго; на деньги, выделенные фондом Рокфеллера, собрал продукты, нагрузил 600 судов. Корабли ушли вниз по Миссисипи. Перед отъездом на Юг, помня, что денег всегда не хватает, Гувер обратился к чикагской финансовой элите с предложением следовать примеру Рокфеллера. Банкиры, видимо, не расслышали обращения, и последовало приглашение встретиться. Гувер принял их в дорожном костюме и коротко сообщил, что, если к отходу его поезда с чикагского вокзала денег не будет, обратным поездом к ним приедет очень большая группа бедствующих. Чеки на 5 млн долларов были тут же выписаны.

В спасательных работах участвовали местные власти, береговая охрана, инженерные службы, добровольные помощники, белые и черные; последних Гувер привлекал особенно активно. (Афроамериканцы оценили это; на выборах 1928 года они составили большой электорат Гувера.) Гувер имел полное право сказать: «Я полагаю, что мог бы позвать на помощь армию, но это было бы ни к чему: я позвал на помощь Главную Улицу».

Он стал протагонистом драмы, за которой следили миллионы. Его имя не сходило с газетных полос. Популярный в 1920-е годы писатель Шервуд Андерсон заметил: «Кажется, перед нами человек, который никогда не совершал ошибок». Один из первых биографов Гувера, Уильям Ирвин, писал: «Я следовал за Гувером по Европе, наблюдал его великую работу, но остаться в памяти людей он должен таким, каким я видел его на вибрирующей защитной дамбе под Новым Орлеаном. В небе кружился его разведывательный аэроплан, группа первых лиц окрестных штатов вокруг него с трепетом внимала его кратким указаниям. Эта сцена незабываема — один спокойный человек среди гудящего водного потока, transmuter (превращатель) альтруизма в благотворительную акцию».

Гувер снискал популярность в массе людей не только умением повелевать, не унижая, не только сердечной отзывчивостью на горе и бедствия, но и презрением к популистским жестам, свойственным большинству политиков. Он был идеалистом в лучшем смысле этого слова — он верил в примат моральных ценностей. И люди верили в его искренность, верили в правду его стремлений к взвешенному, социально ориентированному прогрессу.

Он мог смело баллотироваться на президентский пост, успех был гарантирован.