Чтение онлайн

Я протягиваю руку, чтобы коснуться напряженной спины Реми, и так понимаю, что его легкие хрипят от долгого, мучительного стона. Насмехаясь, я говорю:

— Вот вам и «не убиваем людей из-за мелких разногласий».

— В этом нет ничего мелкого, — огрызается он. — Помнишь, что прошлые Короли сказали тебе в ту ночь, когда ты пришла ко мне? Убить кого-то собственными руками...

Я содрогаюсь.

—...это акт любви.

Мой родной отец никогда меня не любил. Никакой нежности или заботы. Впервые я благодарна, потому что если так выглядит отцовская любовь?

Дайте мне лучше презрение.

Мэддокс вздыхает.

— Я люблю тебя, Ремингтон. Твоя кровь — моя кровь. Я пытался дать тебе свет, сделать тебя счастливым и уберечь, но он хочет поглотить тебя. Разве ты не видишь? И ты. — Его глаза скользят по мне. — В ту ночь, когда ты пришла ко мне, это было как увидеть привидение. Знаешь, вы очень похожи, и тело твоей сестры было таким нетронутым, когда мы ее нашли. Интересно, будет ли твое таким же. Кожа как жемчуг. — Он ухмыляется, лунный свет превращает его глаза в пятна мрака. — Я прошел сквозь нее, как нож сквозь масло.

Я борюсь с подступающей к горлу желчью.

— Вы больной.

Он пожимает плечами, не споря.

— Так будет лучше. По правде говоря, я всегда мечтал о черной свадьбе моего сына. Она стала бы самой злой Баронессой, которую когда-либо видел этот город. Зловещая сестра. Королева. Он заслуживает не меньшего. Но это? Ты? Тощая выброшенная Графами девка? — Он морщится. — Неприемлемо.

Я завожу руку за спину, и в мгновение ока дуло моего пистолета нацелено ему в лоб.

— Как насчет его ярости?

Наступает момент тишины, кажется, даже деревья перестают качаться.

А затем Мэддокссмеется.

Он поворачивается, чтобы усмехнуться Баронам через плечо.

— Вот она, утонченность запада, которую мы все знаем и терпим. — Его улыбка падает, как свинцовый шар, глаза становятся ледяными. — Или привыкли терпеть. Видишь ли, я не твой отец, маленькая девочка. Я не возглавляю дом, полный время от времени неверных тараканов. — Он поднимает маску, натягивая ее на голову, и Бароны позади него — все трое — поднимают руки.

Теникровоточат.

Именно так это выглядит, когда Бета Ню начинают выходить из-за деревьев, все сразу. Фигуры в мантиях, в таких же масках, как у Баронов, но с более простым дизайном, выползают из теней. Я замираю, когда они спускаются, их больше, чем я могу сосчитать в панике момента. Тридцать? Сорок? Пятьдесят?

Людей больше, чем у меня пуль.

— Мои порождения тьмы не боятся меня. Они следуют за мной, — говорит он. По мере того как они приближаются, фонарики на их телефонах загораются, и весь склон утеса освещается жутким желтым светом. Уильям, Билл и Лиам занимают позиции впереди, и Мэддокс добавляет: — Твоя смерть станет их актом любви ко мне.

— Вы его не заберете! — рявкаю я, хотя мой голос срывается. Я отступаю, таща Реми за собой.

Он оступается, но отходит вместе со мной, приговаривая:

— Это не по-настоящему, это не по-настоящему.

Не сводя пистолета с Мэддокса, я не вижу выхода. Даже если я застрелю Короля и его трех Баронов, остальные доберутся до нас. Мы могли бы побежать, но далеко не уйдем.

Их просто, блять, такмного.

— Это не по-настоящему, — продолжает повторять Реми, его глаза мечутся от одной фигуры в маске к другой. Он вернулся в свою спираль, застряв между паникой и отрицанием. Он должен быть чертовски истощен, и когда я смотрю в его глаза, это именно то, что я вижу.

Он выгорел.

Я притягиваю его ближе к себе, умоляя шепотом:

— Давай, малыш, ты нужен мне, чтобы мы могли выбраться отсюда.

Бароны начинают смыкать кольцо, и я тяну его в единственном направлении, в котором могу двигаться: к краю утеса. Уже совсем темно, пустота внизу, под скалистой стеной, поглощена чернотой. Я бросаю на нее лишь беглый взгляд, прежде чем снова посмотреть на Мэддокса и его жуткое бронзовое лицо.

Когда Реми поворачивается ко мне, его глаза расширены и полны горя, такого огромного, что им можно было бы заполнить небо, которое он подарил мне.

— Я лучше умру, чем позволю ему забрать меня. — Потянувшись к моему лицу, он берет мою щеку в холодную ладонь, зеленые глаза пригвождают меня своим взглядом. — Я лучше умру, чем позволю ему забратьтебя.

Я медленно поднимаю руку, накрывая его своей.

— Я знаю. — Сделав глубокий вдох, я скольжу взглядом в темноту, и если прищуриться, то можно это увидеть: отражение звезд, усеивающее поверхность воды внизу. Я думаю о небе, об извинениях и красоте птиц, о том, как они улетают, но всегда возвращаются, когда велит ветер.

Я знаю, что мы должны сделать.

Еще одна слеза катится по моей щеке.

— Реми...

Он легко касается моего лица, поворачивая мой взгляд к себе.

— Эй. — Его губы изгибаются в грустной улыбке. — Мы все просто звезды внутри могилы, в которую еще не легли. — Он смахивает слезу с моей щеки. — Помнишь, Винни?

В ту ночь, когда он сказал мне это, мы были пропитаны небом, настолько мучительно живые, что могли бы дать энергию самим небесам. Он так старался сказать мне, что прыгнуть с этой скалы, зная, что он вот-вот умрет, было прекрасно. Тогда я не могла этого понять, но сейчас вижу так ясно, что перехватывает дыхание.

Красота не в принятии смерти.

Она в открытом неповиновении ей.

Что может быть прекраснее борьбы за выживание?

— Шансы пятьдесят на пятьдесят, — говорю я, улыбаясь сквозь слезы, повторяя слова Ника, сказанные мне в том сыром, темном склепе. — Нужно только немного удачи.

Мы встречаемся на расстоянии, наши губы сливаются в поцелуе, таком мягком, что становится больно. Я цепляюсь за это. За него. За знание того, что где-то там наша семья — нашанастоящая семья, какой бы искалеченной и ненормальной она ни была, — ждет, чтобы собрать нас вместе.

Его зеленые глаза не отпускают мои, и его голова поворачивается лишь на долю дюйма, так тоскливо.

— Я люблю тебя, Винни.

Правда в том, что здесь, в Форсайте, холодно. Так было всегда. Это разочарование, и смерть, и страдания, и боль, и несправедливость, и если любовь может существовать для кого-то такого сломленного, как Ремингтон Мэддокс, то, возможно, нам уже повезло.

Это пламя, горячее и уверенное в моей груди, — это больше, чем когда-либо получат такие люди, как наши отцы.