Чтение онлайн

Для него это было очевидным приоритетом: Гитлер ни в коем случае не должен был критиковать его «дипломатические» инициативы. Для полной реализации своих честолюбивых планов ему, по сути, следовало выглядеть голубем мира в глазах англичан и ястребом в глазах Гитлера! Именно это и имел в виду получивший конфиденциальные сведения от окружения маршала германский посол фон Хассель, когда заметил: «Геринг больше не хочет, чтобы на него кричали и обзывали его трусом». Этим и объясняется его порой бездумное поведение, когда с исключительной быстротой предложения о мире сменялись воинственными речами… Уже 23 июня в ходе чрезвычайного заседания Совета по обороне рейха он заявил, что война очень близка, что она потребует мобилизации всех жизненных сил страны: под ружье будут призваны 7 миллионов мужчин, а вместо них на заводах и на фермах должны начать работать депортированные чехи или заключенные концлагерей. Следовало также лучше приспособить транспортную систему к нуждам срочной мобилизации. А спустя две недели, чтобы проявить себя перед фюрером с наилучшей стороны, Геринг организовал в испытательном центре в Рехлине демонстрацию последних сверхсекретных разработок авиастроительной промышленности. Гитлеру и его окружению были показаны реактивный истребитель Ме-262 и оснащенный жидкостно-реактивным двигателем и полностью отделяемой в аварийной ситуации кабиной летчика самолет Хе-176, который мог в течение нескольких минут разогнаться до 1000 км/ч, а также несколько образцов радиолокационных станций и новую 30-миллиметровую автоматическую авиационную пушку МК-101, предназначенную для установки на истребители Ме-110 [270] .

Надо было также, чтобы фюрер услышал воинственные речи, и тут Геринг не скупился. Собравшимся в Каринхалле руководителям авиационной промышленности он заявил: «Повсюду, где будут бои, повсюду, где Германии придется сражаться, у нас будут наилучшие шансы победить. Но это будет зависеть от нашей силы, от того, как мы сможем ее мобилизовать, и от решительности каждого из вас». В ходе поездки по Рейнской области он также сказал: «Ни одна бомба не упадет на города Германии. Если хотя бы один самолет врага пролетит над немецкой землей, я перестану называть себя Германом Герингом. А вы тогда зовите меня Мейером!»

Но за бравурными публичными речами прилежного слуги скрывалась осторожность бывалого воина. «Война, – сказал он как-то Боденшацу, – это всегда рискованное дело». Это неоспоримо, а уж если начать войну, не будучи к ней хорошо подготовленным, исход ее предсказать вообще невозможно [271] . «Наша слабость в летной и боевой подготовке и в оснащении была слишком очевидна, – вспоминал начальник штаба 1-го воздушного флота генерал-майор Шпейдель. – Наш долг состоял в том, чтобы четко информировать об этом вышестоящее командование». Следовательно, для Геринга было нежелательно, чтобы в ближайшее время разгорелась широкомасштабная война. А поскольку Гитлер неуклонно настаивал на скорейшем захвате Польши, ему, Герингу, следовало срочно предпринять шаги к тому, чтобы этот конфликт не вылился в мировую войну. И с каких бы сторон фельдмаршал ни рассматривал эту проблему, вывод напрашивался всего один: следовало под угрозой силы заставить французов и англичан не выступать на стороне Польши. Что касалось французов, Геринг рассчитывал использовать в своих целях длительное время служившего ему посредником капитана Штелена, что и сделал в конце июля. «Случайно» встретившись с ним на каком-то приеме, он отвел француза в сторону и сказал ему: «Из-за Польши не стоит Франции рисковать. Это пошло бы вразрез с ее интересами. В ближайшее время ничего не произойдет, но через три или четыре недели начнется кризис намного более серьезный, чем тот, что был в сентябре прошлого года». Однако его пацифистские высказывания в беседе с послом Гендерсоном не произвели никакого эффекта, двух последних эмиссаров Геринга в Лондоне ждал лишь вежливый скептицизм, что грозило скомпрометировать его в глазах Гитлера. Поэтому потребовался эмиссар настолько же деятельный, насколько и убедительный, и он решил, что нашел такого помощника в лице шведского предпринимателя Биргера Далеруса.

Геринг был знаком с Далерусом с 1934 года. Он помог ему в решении одного личного вопроса, а Далерус в ответ позже помог ему устроить на работу сына Карин, Томаса фон Канцова. С той поры премьер-министр и шведский предприниматель встречались довольно часто, и Далерус, имевший хорошие связи в британских деловых кругах, с удивлением отмечал, что его облеченный властью знакомый, как, впрочем, и все остальные представители верхушки нацизма, плохо информирован об обстановке в Великобритании и об образе мышления руководителей этой страны. Далерус вспоминал: «В ходе наших двух последних встреч в этом году он ясно высказался о недоверии правительства рейха к Англии и к английскому правительству. Но когда затронул эти вопросы, проявились большие пробелы в знании английских реалий и отношении этой страны к Германии. […] Что касается Гитлера, тот, как я понял из слов Геринга, имел об Англии […] весьма расплывчатое представление, испытывая при этом к ней нечто вроде чувств неудачливого любовника. […] Особенно важным мне показалось то, что входивший в узкий круг его приближенных Геринг, чьи мирные намерения мне, кстати, были известны, довольно хорошо разбирался в текущих событиях и поэтому мог сознательно влиять на взгляды Гитлера». В целом у Геринга и Далеруса была общая цель: воспрепятствовать развязыванию мировой войны. Однако первый хотел путем переговоров убедить британских политических лидеров оставить Польшу на произвол судьбы, а второй рассчитывал, что те же самые переговоры помогут немецким руководителям понять, что британцы ни в коем случае не оставят Польшу в беде. Это существенное различие отправных позиций вначале не бросалось в глаза, но в итоге стало причиной последующих недоразумений…

Седьмого августа, получив наконец разрешение Гитлера, Геринг встретился с семью английскими промышленниками в расположенном вблизи границы с Данией поместье Сёнке Ниссен Куг, которое принадлежало жене Далеруса [272] . В ходе этой встречи, продолжавшейся более шести часов, стороны явно находились в неравных условиях: Геринг, один из высокопоставленных руководителей нацистского режима, знал все тонкости переговорного процесса и пропагандистские приемы, а семеро его британских собеседников были всего лишь промышленниками и банкирами, не наделенными никакими полномочиями ни правительством, ни парламентом, которые решили на один день окунуться в мало знакомый им мир международной политики. Поэтому вначале они немного робели, что позволило Герингу пуститься в пространное обоснование законности действий Германии за семь прошедших лет. Но постепенно британцы приободрились, принялись задавать все более конкретные вопросы, а затем открыто указали на «опасность, которую представляли действия Берлина, заключавшиеся в том, что под предлогом плохого отношения к немцам, населяющим отдельные территории в других странах, нацисты неуклонно добивались аннексии рейхом этих территорий. Такие вопиющие действия непременно должны были вызвать недоверие других народов, включая, естественно, британцев». Геринг в ответ на это сказал: он готов дать «слово чести государственного человека и офицера», что территориальные претензии Германии к Польше касаются только Данцига и «польского коридора» и что они не будут распространяться на другие районы этой страны. В заключение стороны условились, что они будут рекомендовать своим руководителям организовать в самое ближайшее время – и желательно в Швеции – конференцию полномочных представителей обоих правительств.

Геринга полностью удовлетворил итог этой встречи: она могла помочь в организации еще одной конференции наподобие Мюнхенской [273] . Он незамедлительно отправил генерала Боденшаца к Гитлеру с подробным докладом о переговорах. Однако перспектива второго Мюнхена никак не устраивала фюрера, и это подтверждает граф Чиано, встретившийся с Гитлером 12 августа в Берхтесгадене. «Я сразу же понял, что ничего сделать нельзя, – вспоминал министр иностранных дел Италии. – Он решил напасть, и он нападет. […] Гитлер постоянно твердил, что сумеет локализовать польский конфликт, но когда он к этому прибавил, что большая война должна вестись, пока он и дуче еще молоды, это заставило меня подумать в очередной раз, что он не в себе». В это же время впервые в жизни в резиденцию Гитлера в Мюнхене попал майор фон Лоссберг из ОКВ, сопровождавший генерала Кейтеля. Фюрер начал разговор с ними с длинной речи об истории движения и о политике, проводимой в течение шести последних лет, а затем заговорил о Польше: он сказал, что она «становится все более неуступчивой, и там учащаются выступления против немцев, что является прямым следствием поддержки поляков со стороны Англии». И тут, рассказывал позже фон Лоссберг, Гитлер начал впадать в истерику: «Он принялся жестикулировать, стучать кулаком по столу и кричать: “Я, фюрер великого германского рейха, не намерен далее терпеть подобные выходки! У нас превосходство в вооружении, а Англия от нас отстала. Я встречался в Мюнхене с Чемберленом, этим человеком с зонтом, а также с господином Даладье. Они не смогут помешать мне в решении польского вопроса. И на сей раз дамочкам из лондонских и парижских чайных салонов придется вести себя тихо. Надо продолжить подготовку плана „Вайс“. Если будет война, она ограничится одной Польшей. Операция „Вайс“ никогда, никогда, никогда не перерастет в мировую войну!” Каждое “никогда” сопровождалось нескоординированными движениями рук. Закончил он такими словами: “Если же конфронтация с Англией станет неизбежной, то момент ее начала выберу я сам, и у Англии окажется нож в горле, прежде чем она осознает, что началась война. Но это не случится раньше 1943 года”».

Так что Геринг напрасно ждал положительного отклика фюрера на свое предложение о проведении «конференции четырех». Кроме того, Лондон тоже не торопился с ответом: перспектива новой капитуляции не привлекала членов британского правительства вообще и Нэвилла Чемберлена в частности. Но и премьер, и министр иностранных дел с маниакальной настойчивостью придерживались принципов политики умиротворения, и с этой целью они стремились сделать что-нибудь, чтобы «помочь маршалу Герингу и поддержать его». В период между 18 и 21 августа британский кабинет министров решился на довольно смелую инициативу: направить в Германию эмиссара с поручением пригласить Геринга в Англию для проведения тайных переговоров. Но когда этот посредник прибыл в Берлин, дипломатическая ситуация в корне изменилась: фон Риббентроп в Москве уже обсуждал пакт о ненападении со своим советским коллегой Молотовым…

Гитлер, узнав о перспективе подписания соглашения вечером 21 августа из личного письма Сталина, воскликнул: «Попались! Попались!» К полудню следующего дня он собрал высшее военное руководство рейха [274] в большом зале в Бергхофе, где, опершись на рояль, произнес длинную речь. «Я собрал вас для того, – начал он, – чтобы обрисовать вам политическую обстановку, дабы вы получили представление о тех отдельных элементах, на которых основывается мое решение действовать. […] Вначале я хотел установить с Польшей приемлемые отношения, чтобы прежде всего повести борьбу против Запада. Но этот привлекательный для меня план оказался неосуществимым, так как изменились важные обстоятельства. Мне стало ясно, что при столкновении с Западом Польша нападет на нас […], и при создавшихся условиях столкновение с Польшей могло бы произойти в неблагоприятный момент». Затем последовало долгое изложение оснований для этих соображений: такого доверия всего немецкого народа, каким пользуется он, не приобрести никому, и в будущем наверняка не найдется никого, кто имел бы больший авторитет, чем он. Однако его в любой момент может «устранить какой-нибудь преступник, какой-нибудь идиот». «Второй персональный фактор – это дуче, – сказал дальше Гитлер. – И его существование тоже является решающим. […] Третий выгодный для нас персональный фактор – Франко. […] На вражеской стороне – что касается личностей – картина обратная. В Англии и Франции личностей крупного масштаба нет. Для нас принятие решений – дело легкое. Нам терять нечего, мы можем только выиграть. Наше экономическое положение в результате ограничений таково, что мы сможем продержаться еще лишь несколько лет. Геринг может подтвердить это. Нам не остается ничего иного, как действовать. Наши же противники рискуют многим, а выиграть могут мало. […] Руководители у наших противников – ниже среднего уровня. Это – никакие не повелители, не люди действия».

Обрисовав политическую обстановку на Средиземном море, в Восточной Азии, на Ближнем Востоке и на Балканах, Гитлер вернулся к Польше: «Мои предложения Польше (Данциг и коридор) были сорваны вмешательством Англии [275] . Польша изменила свой тон по отношению к нам. Состояние напряженности длительное время невыносимо». Затем последовало повторение предыдущих высказываний о необходимости действовать без промедления, о его личной ответственности и о том, что покушение на него или на Муссолини могло бы изменить обстановку не в пользу Германии. Потом Гитлер сказал: «Жить вечно под прицелом направленных друг против друга винтовок невозможно. Любое предложенное нам компромиссное решение потребовало бы от нас изменения нашего мировоззрения и жестов доброй воли. С нами снова заговорили на языке Версаля. Возникла опасность потери престижа. Сейчас вероятность того, что Запад не вмешается, еще велика. Мы должны пойти на риск с не останавливающейся ни перед чем решимостью. […] Мы стоим перед суровой альтернативой: либо нанести удар самим, либо раньше или позже наверняка оказаться уничтоженными». Дальше последовала ссылка на риск в прошлом и утверждение, что он, фюрер, «всегда шел на большой риск, будучи уверенным, что дело удастся». После чего Гитлер вернулся к настоящему: «И вот теперь тоже – большой риск. Нужны железные нервы. Железная решимость. Моя уверенность подкрепляется следующими особыми причинами. Англия и Франция приняли на себя обязательства, но выполнить их обе они не в состоянии. В Англии никакого настоящего вооружения не ведется, одна только пропаганда». Потом сказал о неготовности Англии вести войну на море, на суше и в небе и продолжил: «Польша хотела получить от нее заем за свое вооружение. Англия же дала ей только кредиты, чтобы обеспечить закупки Польши у нее, хотя сама ничего поставлять не может. Это говорит о том, что в действительности Англия поддерживать Польшу не собирается. Она не хочет рисковать ради Польши 8 миллионами фунтов, хотя в Китай вложила полмиллиарда. Международное положение Англии весьма затруднительно. Она на риск не пойдет. Во Франции ощущается нехватка людей (сокращение рождаемости). В области вооружения изменений мало. Артиллерия устарела. Франция не хочет влезать в эту авантюру». По мнению Гитлера, у Запада имелись только две возможности бороться против Германии: блокада, которая окажется неэффективной ввиду автаркии Германии и наличия у нее вспомогательных источников сырья на Востоке, и наступление на Западе с «линии Мажино», что он считает невозможным. Оставалась бы еще возможность нарушения нейтралитета Голландии, Бельгии и Швейцарии, прибавил Гитлер. Однако он не сомневается в том, что все эти государства, а также Скандинавия будут защищать свой нейтралитет всеми средствами. И делает вывод: «Англия и Франция нейтралитет этих стран не нарушат. Таким образом, на деле Англия помочь Польше не сможет».

Далее последовали слова триумфатора, что было свойственно фюреру: «У противника была еще надежда, что после захвата Польши в качестве нашего врага выступит Россия. Но противник не учел моей огромной способности принимать решения. Наши противники – жалкие черви. Я видел их в Мюнхене. […] Установлена личная связь со Сталиным. Фон Риббентроп послезавтра заключит договор. Итак, Польша находится в том состоянии, в каком я хотел ее видеть. […] Нам нечего бояться блокады. Восток поставляет нам пшеницу, скот, уголь, свинец, цинк. Это огромная цель, которая требует огромных сил. Боюсь только одного: как бы в последний момент какая-нибудь паршивая свинья не подсунула мне свой план посредничества». Очевидно, что Гитлер намекал на Мюнхен, а свое серьезное предупреждение, несомненно, он адресовал лощеному военачальнику с самым большим количеством наград на мундире. Но когда Гитлер закончил говорить, именно этот человек выразил ему самую горячую поддержку и заверил его в том, что вермахт исполнит свой долг.

А британскому послу Гендерсону, которого принял во второй половине дня 23 августа, Гитлер, придя в возбужденное состояние, заявил: «Во всем повинна Англия. Она поддерживала чехов в прошлом году, а теперь выдала чек на предъявителя полякам. Я больше не верю господину Чемберлену. Я предпочитаю воевать в пятьдесят лет, а не тогда, когда мне уже исполнится пятьдесят пять или шестьдесят». И в тот же день он отдал приказ на вторжение в Польшу утром 26 августа, спустя три дня. Геринг собрал в Каринхалле министров, чтобы сообщить им эту новость, и добавил, что «мировой войны не будет». Но при этом он говорил голосом Гитлера, а не того Геринга, который сомневался в том, что Англия не ввяжется в конфликт, не чувствовал себя готовым к широкомасштабной войне и стремился главным образом к тому, чтобы затмить своего соперника фон Риббентропа… Именно поэтому Геринг встретился 24 августа в Каринхаллле с Далерусом. «Он обрисовал картину военного и политического положения, – рассказывал потом шведский предприниматель. – И подчеркнул, что позиция Германии сильно укрепилась после подписания договора с Россией […], указав при этом, что немецкое правительство искренне желало достичь договоренностей с Англией. Он выразил сожаление по поводу того, что оговоренная конференция не состоялась [276] . Во время разговора он попытался представить ситуацию так, будто грядущие события зависели исключительно от воли и желания Англии». Другими словами, Геринг не сказал Далерусу о том, что фюрер накануне запретил ему отправляться в Лондон для переговоров [277] и конечно же что принял твердое решение напасть на Польшу через два дня… Напротив, хозяин Каринхалла убедительно попросил своего собеседника вернуться в Лондон, чтобы возобновить контакты с Форин-офис. И преданный посредник согласился поехать. Причем незамедлительно: Далерус отбыл в Лондон утром 25 августа.