Чтение онлайн

Тридцать первое августа 1939 года стало днем упущенных возможностей: в 11 часов утра советник британского посольства Огильви Форбс явился в посольство Польши и вручил послу Липскому, уже начавшему подготовку своего ведомства к отъезду, текст германских предложений из шестнадцати пунктов, продиктованных ему ночью Далерусом. Но для Липского он не представлял интереса: он не получил полномочий на проведение «прямых переговоров», он не верил ни единому немецкому предложению и был уверен в том, что в случае начала войны польские войска очень скоро вступят в Берлин! А тем временем Геринг занимался вывозом предметов искусства из своего дворца. Но тем не менее он пригласил посла Гендерсона к себе в 17 часов [287] . «Он говорил часа два, – вспоминал Гендерсон, – о совершенных поляками преступлениях, о желании Гитлера и своем стремлении установить дружественные отношения со всем миром вообще и с Англией в частности. Разговор ни к чему не привел, […] и у меня сложилось впечатление, что эта встреча с Герингом – последняя и отчаянная его попытка отделить Великобританию от Польши».

Именно так и было на самом деле, и Геринг для этого не жалел сил: он показал Гендерсону копию телеграммы, отправленной Варшавой своему послу в Берлине, чтобы показать, что поляки не имели ни малейшего желания вести переговоры [288] . Он в ярких красках обрисовал все ужасы англо-германской войны. «Я буду вынужден отдать приказ о бомбардировке Англии», – предупредил Геринг посла с дрожью в голосе. Гендерсон на это спокойно сказал, что есть опасность того, что он может погибнуть под бомбами [289] . Геринг с улыбкой заметил, что сам поведет первый самолет на Англию, чтобы сбросить венок на его могилу. После чего серьезным тоном предложил начать прямые переговоры между Германией и Великобританией, которая могла бы представлять и интересы Польши. К несчастью для Геринга, сэр Нэвилл Гендерсон окончательно перестал доверять нацистам, его правительство вынуждено было отчитываться перед парламентом и обществом, а времена Мюнхена безвозвратно прошли. Но Гитлера это не беспокоило: он считал, что поляки должны сдаться или умереть, причем предпочтительнее для него был второй вариант. И тот день ошибок закончился совершенно бессодержательной встречей Риббентропа и польского посла Липского: мирного времени оставалось всего несколько часов…

Но когда в тот вечер Герман Геринг вернулся в Каринхалл, от его прежнего фанфаронства не осталось и следа. «Когда муж вернулся домой, – вспоминала Эмма Геринг, – он выглядел так, словно был надломлен. Лицо его превратилось в маску. Он сел, обхватил голову руками и прошептал: “Я все перепробовал, абсолютно все! Но это свершилось! Мы начинаем войну. Она будет ужасной, намного более жестокой, чем это можно представить”. Я прошла за ним в кабинет. Наконец наши взгляды встретились, и он произнес безжизненным голосом: “Слишком поздно. Больше ничего нельзя сделать”. Спустя несколько часов он сказал чуть больше, а именно: “Они не принимают нас всерьез. Они не хотят верить в мощь нашего вермахта и нашего люфтваффе. И все это из-за ошибки Липского!” […] Однако муж не считал ответственными за эти ошибки только иностранцев. Он был убежден, что наш министр иностранных дел также совершил серьезные промахи. “Сама по себе Польша не представляет серьезной проблемы, – продолжал Герман, – но надо, чтобы в игру не включилась Англия. Ты ведь знаешь, что Гитлер всегда желал мира с Англией. Год назад в Мюнхене все было еще хорошо. Но с тех пор Министерство иностранных дел неправильно повело себя с Чемберленом. Он – джентльмен, а эти господа с Вильгельмштрассе не знают, как с ним обращаться”. Он говорил со злостью, с горечью и с разочарованием одновременно. Господь знает, что это война не была его войной. Но что он мог сделать теперь, когда все приказы были уже отданы? Даже он, второй человек рейха? Конечно, он верил в победу, но, казалось, предвидел то, что должно было обрушиться на мир. В начале вечера мы совершили прогулку по лесу, окружавшему Каринхалл. […] В тогдашней атмосфере каждый шаг давался с трудом. Мы долго молчали, потом Герман, взяв мою руку, сказал: “Как знать? Возможно, мы гуляем так в последний раз!” […] Мне не давал покоя один вопрос, но я все не решалась его выговорить. Именно этот вопрос задали себе на следующий день миллионы людей. “Как долго все это продлится?” Слова слетели с моих губ почти непроизвольно. Муж долго молчал, потом сказал встревоженно:

– Два года, пять, семь лет… Не знаю!

– Так долго? – проговорила я, поразившись.

– Предугадать это действительно невозможно. Если бы только Польша была одинока! Но Англия и Франция поддержат ее, и они будут сражаться, как настоящие дьяволы. Никто не может знать, сколько времени это продлится».

В этом ответе Геринга проявилось человеческое лицо солдата, который мыслил разумно, который познал ужасы войны, который желал бы вырастить дочку, которому хотелось бы мирно наслаждаться накопленными богатствами и который временами относился с жалостью к несчастьям своих соотечественников. Но этот солдат превратился на следующий день в маршала в сверкающем наградами мундире. «Он сказал, – рассказывал шведский предприниматель, который встретился с Герингом в вагоне-салоне его штабного поезда, – что прошлой ночью группа подлых поляков захватила радиопередающую станцию в Глейвице и, выйдя в эфир, сообщила, что Польша начала войну против Германии». Геринг повторил ложную информацию нацистской пропаганды, прекрасно зная, что на самом деле этот кровавый инцидент был инсценирован СС по приказу Гитлера [290] . Но имея такой предлог, фюрер смог хладнокровно объявить, что немецкие войска перешли границу, чтобы отбросить «захватчиков», а люфтваффе уже начало методично уничтожать польскую авиацию… «Геринг много говорил, – вспоминал Далерус. – Он разразился ругательствами в адрес польского правительства и польского народа, затем обругал Англию, допустившую все это и повинную в конфликте. Он попытался убедить меня в том, что действия немцев законны и безупречны. Они якобы не желали войны с Польшей, их просто-напросто вынудили ее начать».

Все это было явно шито белыми нитками, но Геринг при этом старался любой ценой не допустить разрастания конфликта. Его откровенный разговор с Эммой показывает, что он уже в эту возможность не верил, но как человек упорный и предприимчивый, да еще имея в посредниках Далеруса, Геринг все еще надеялся выйти напрямую на самых главных представителей британской власти. И он решил лично встретиться с членами британского правительства. Разумеется, прежде на это требовалось получить разрешение Гитлера… А тем временем фюрер собирался выступить с большой речью перед депутатами рейхстага, собравшимися в зале оперы «Кролль», и Герингу надо было немедленно туда ехать.

В начале двенадцатого Геринг позвонил Далерусу, сказал, что находится в рейхсканцелярии, и попросил шведа приехать туда. Когда Далерус прибыл, его встретил сиявший фельдмаршал. «Он коротко изложил суть выступления фюрера, – вспоминал шведский предприниматель, – а потом с гордостью сказал, что Гитлер только что назначил его вторым человеком рейха [291] . Потом добавил, что в этом качестве у него будет больше, чем раньше, возможностей для работы в пользу мирного решения проблем. Однако новый статус подразумевает также огромную ответственность и, естественно, четкое следование политике фюрера». Потом Геринг отвел Далеруса в комнату для приемов, где его ждал Гитлер. «Он вежливо поздоровался со мной, – рассказывал Далерус, – но при этом я сразу же обратил внимание на ненормальность его поведения. Он подошел ко мне, остановился и начал говорить, глядя перед собой. Его дыхание было таким несвежим, что мне приходилось сдерживаться, чтобы не отступить на шаг. […] Начал он с заявления, что всегда знал, что Англия не желала мира и всегда преследовала только собственные эгоистичные интересы. Он поблагодарил меня за все мои усилия по установлению контакта между двумя народами и сказал, что они оказались тщетными только по вине Англии». Затем последовали длительные разглагольствования, включавшие обвинения англичан, затем Гитлер обрушился на поляков, «которых решил уничтожить». После этого он сказал, что готов продолжить переговоры с Англией, и прибавил: «Но если англичане не поймут, что в их же интересах не воевать против меня, тогда они дорого заплатят за свои ошибки». Далерус вспоминал: «Он продолжал нервничать, начал махать руками и кричать, стоя рядом со мной: “Если Англия хочет сражаться год, я буду сражаться год, если она захочет воевать два года, я буду воевать с ней два года!..” Он замолчал, а потом, совершенно беспорядочно жестикулируя, закричал еще более пронзительным голосом: “Если Англия захочет биться три года, я буду биться три года!..” Возбуждение его все нарастало, и в конце концов с криком “Если понадобится, я буду сражаться десять лет!” он взмахнул кулаком и наклонился вперед, почти коснувшись пола. Ситуация стала столь затруднительной, что Геринг не удержался и вмешался. Гитлер повернулся к нам спиной. […] К счастью, эта неприятная встреча вскоре закончилась, и мы с Герингом поехали к нему домой. […] Он был возбужден и изможден».

И неудивительно… Даже став официально вторым человеком рейха, Герман Геринг никак не мог воздействовать на неумолимое развитие событий: война с Польшей началась, его люфтваффе выполняет главную роль в наступлении, французы и британцы не станут вести переговоры, пока продолжаются военные действия. Париж и Лондон объявили мобилизацию. Фюрер полон решимости уничтожить поляков, перерастание конфликта в мировую войну почти неизбежно. Но казалось, ни Гитлер, ни Риббентроп этого не понимают… [292] Впрочем, Геринг тоже этого не понимал: когда Далерус приехал в конце дня к нему в штаб близ Потсдама, фельдмаршал уже полностью поменялся. «Казалось, он полностью потерял способность оценивать неизбежные последствия такой войны, – вспоминал шведский предприниматель. – Он несколько раз повторил, что начавшийся военный конфликт со всеми его перипетиями мог бы ограничиться борьбой между Польшей и Германией, пусть даже Россия и потребует свою долю за союз с Германией. По его мнению, все шло по плану, изменить который не мог никто. Затем он вызвал к себе статс-секретарей Кёрнера и Грицбаха, долго разглагольствовал перед ними, потом вручил каждому почетный кортик, выразив при этом надежду, что они будут с честью носить это оружие в течение всей войны. Складывалось впечатление, что всеми этими людьми овладело некое дьявольское опьянение».

Второе сентября стало днем больших сомнений: накануне вечером посол Гендерсон вручил рейхсминистру иностранных дел Риббентропу «ноту предостережения». «Я сообщаю, – писал Чемберлен в ноте, – что правительство Его Величества без колебаний выполнит свои обязательства по отношению к Польше, если германское правительство не готово […] приостановить наступление против Польши и не готово немедленно вернуть свои войска с польской территории». Однако срок для ответа не определялся, а Гендерсон получил строгие инструкции не рассматривать ноту как ультиматум. Несомненно, именно поэтому решительный тон ноты не был всерьез воспринят в рейхсканцелярии, и в течение 2 сентября Гендерсон так и не получил ответ. Зато стало известно, что Муссолини выдвинул идею созыва мирной конференции с участием Франции, Англии, Польши и Германии на следующих основах: приостановка военных действий и решение спорных польско-германских вопросов. Это было в некотором роде переиздание Мюнхенского соглашения, которое всех устроило. Кроме чехов, разумеется… [293] Во всяком случае, Геринг возлагал большие надежды на инициативу дуче и заявлял о своей уверенности в ее успехе. Действительно, во время выступления в палате общин в тот вечер Чемберлен весьма благоприятно отозвался о предложении Муссолини и намекнул на возможность проведения новых переговоров, «если немецкое руководство согласится вывести свои войска из Польши». Узнав о таких заявлениях, нацистские главари вполне могли подумать, что у них остается большое поле для маневра. Тем более что в тот момент сопротивление поляков начало уже ослабевать.

Однако когда Чемберлен закончил выступление в палате общин, он встретил возмущенные возгласы представителей обеих партий, которые посчитали, что данное ими полякам честное слово намеренно нарушается. И парламент потребовал немедленно предъявить Берлину ультиматум. Хватило всего несколько часов, чтобы склонность к примирению и боязнь военной конфронтации Чемберлена сменились еще большим опасением – страхом лишиться власти. В итоге парламентское большинство приняло решение предъявить ультиматум немецкому руководству 3 сентября в 9 часов утра и потребовать ответа в течение двух часов…

Ровно в 9 часов утра 3 сентября британский посол Гендерсон прибыл в германское Министерство иностранных дел для вручения Риббентропу полученного ночью из Лондона ультиматума. В отсутствие Риббентропа посла принял переводчик Пауль Шмидт [294] . Гендерсон зачитал британский ультиматум, который заканчивался такими словами: «Если сегодня, 3 сентября, до 11 часов утра по британскому летнему времени от немецкого правительства не будет получено удовлетворительного сообщения о немедленном прекращении всех агрессивных действий против Польши и выводе немецких войск из польских областей, то между обеими странами с указанного часа будет существовать состояние войны». После чего вручил его переводчику и удалился. Пауль Шмидт немедленно отправился в рейхсканцелярию, прошел через приемную, где собрались многие члены правительства и партийные бонзы, и вошел в кабинет фюрера. «Гитлер сидел за своим столом, – вспоминал Шмидт, – а Риббентроп стоял у окна. Оба они при моем появлении посмотрели на меня вопросительно. Я остановился на некотором расстоянии от стола Гитлера и медленно перевел содержание британского ультиматума. Когда я закончил, наступила гробовая тишина. Гитлер сидел, как окаменелый, и смотрел перед собой. […] Через некоторое время, показавшееся мне вечностью, он повернулся к продолжавшему стоять у окна Риббентропу и с гневным блеском в глазах спросил: “Что теперь?” Словно давал понять всем своим видом, что министр иностранных дел, которого он сам назначил, ввел его в заблуждение относительно возможной реакции Великобритании. Риббентроп тихим голосом ответил: “Полагаю, что в следующие часы французы передадут нам аналогичный ультиматум”».

А тем временем Геринг из своего мобильного штаба близ Потсдама звонил в кабинет Риббентропу, желая узнать точное содержание британского ультиматума. Повесив трубку, он повернулся к вошедшему в вагон-салон Далерусу. «Геринг сказал, что обстановка сложилась почти катастрофическая, – вспоминал шведский предприниматель. – Он надолго задумался, потом решил позвонить Гитлеру, чтобы узнать, как тот оценивает обстановку. […] Было примерно половина десятого утра, ответ на ультиматум надо было дать до 11 часов, а Геринг находился в сорока минутах езды от Берлина».