Чтение онлайн

Точнее и не скажешь… Но сообщение Бера относительно снабжения Сталинграда все-таки произвело некоторое впечатление на фюрера. На другой день, 14 января, он даже приказал Герхарду Мильху, не ставя об этом в известность рейхсмаршала, взять под личный контроль снабжение осажденной группировки и наделил его всеми необходимыми для выполнения этой задачи полномочиями… Конечно, Мильх и без того уже был статс-секретарем Министерства авиации, главным авиационным инспектором, заместителем главнокомандующего люфтваффе, руководил авиационной промышленностью и компанией «Люфтганза». Но, в отличие от своего тщеславного начальника, он не ограничивался коллекционированием должностей: он исполнял служебные обязанности…

И для начала генерал-фельдмаршал Мильх предпринял то, что рейхсмаршал Геринг сделал бы в последнюю очередь: он немедленно отправился на место. Приземлившись 16 января 1943 года вместе со своим штабом на берегу Азовского моря около Таганрога, Мильх отправился в штаб фон Рихтгофена, где ознакомился с ситуацией. Разумеется, не было никаких 600 способных летать машин. Имелись 140 самолетов Ю-52, из которых всего 15 могли подняться в воздух. Из 143 самолетов Хе-111 исправной оказалась 41 машина. А из 20 самолетов ФВ-200 [481] можно было использовать всего одну единицу! Долгожданные новые бомбардировщики До-217 уже поступили в войска, но они так плохо переносили холод и для их взлета и посадки требовалась такая ровная взлетно-посадочная полоса, что их пришлось отправить назад в Германию! Аэродром в Сальске немцы оставили из-за приближения частей Красной армии, а на аэродроме Зверево самолеты стояли в сугробах высотой в 2 метра, их моторы замерзли, меры, необходимые для запуска двигателей в холодное время года, не соблюдались, запасные части большей частью терялись в пути. Катастрофически не хватало механиков, ничего не было сделано для организации отдыха летчиков между вылетами, которые осуществлялись при сильном ветре и температуре около 25 градусов ниже нуля. Кроме того, «Питомник» уже захватили русские, и оставалось лишь летное поле в Гумраке, не приспособленное для посадок ночью, очень плохо оборудованное для посадок днем и не имевшее никакого оборудования для разгрузки самолетов на полосе… [482] Поэтому большинство летчиков, многие из которых были в срочном порядке набраны из числа гражданских пилотов, спешно сбрасывали груз и улетали, спасаясь от адского огня зенитной артиллерии и от советских истребителей. Когда же Мильх приказал вскрыть несколько контейнеров, он обнаружил внутри перец, майоран и рыбную муку… Генерал-фельдмаршал приказал немедленно отправить мешки назад и повесить офицера интендантской службы! [483]

В течение последовавших за этим дней он успел много сделать, в частности приказал расчистить аэродром в Гумраке и установить там радиомаяки, срочно прислать в Таганрог большую группу авиационных механиков, прислать из Польши эскадрилью истребителей Ме-109Г, а из Германии 200 транспортных планеров, доставить по железной дороге в Новочеркасск контейнеры с продовольствием, приборы для разогрева двигателей и сборные деревянные бараки, оборудованные печками. Для пользы дела Мильх рекомендовал фон Рихтгофену снять с должности его начальника штаба [484] , пригрозил отдать под трибунал летчиков, которые отказывались садиться в Сталинграде, и расстреливать офицеров, которые будут медлить с исполнением его приказов. Благодаря этим мерам снабжение 6-й армии значительно улучшилось: 19 января Сталинграда достиг 51 самолет, 20 января – 67, 22 января – 81, а 23 января – 116 самолетов… [485]

Следует признать, что Мильха всецело поддерживал фельдмаршал фон Манштейн. Поскольку командующий группой армий «Дон» уже потерял всякую надежду деблокировать окруженную в Сталинграде группировку, он был весьма заинтересован в том, чтобы она сопротивлялась как можно дольше. Манштейн, будучи настоящим стратегом, рассматривал эту отчаянную битву, развернувшуюся между Доном и Волгой, в связи с остальными событиями. Ведь 120 000 укрывшихся в развалинах Сталинграда немецких солдат оттягивали на себя 107 дивизий противника в тот момент, когда группы армий «Дон» и «А» оказались в угрожающей ситуации между Ворошиловградом, Ростовом, Моздоком и Майкопом. На огромном фронте, протянувшемся от Донца до предгорий Кавказа, более чем миллиону немецких солдат грозило окружение и уничтожение в том случае, если бы затянулся их отход и если бы сталинградская группировка перестала оказывать сопротивление советским войскам, позволив им продолжить наступление дальше на юг. Это стало бы более масштабной трагедией, чем потеря остатков 6-й армии – по сути на этом русская кампания могла завершиться.

Особенно опасным оказалось положение тылов группы армий «А» на Кавказском фронте. Командующий 1-й танковой армией генерал фон Клейст вспоминал: «Хотя наше наступление на Кавказе остановилось в ноябре 1942 года, Гитлер настоял на том, чтобы мы удерживали опасные передовые рубежи в горах. В начале января большая опасность контратак русских против моих передовых частей у Моздока стала угрожать всему моему флангу, когда русские начали наступление из Элисты на запад за южный край озера Маныч. Однако наступление русских пошло […] вдоль Дона до Ростова далеко позади моих арьергардов, что представляло собой еще более серьезную угрозу. Когда русские находились всего в 70 километрах от Ростова, а мои армии располагались в 65 километрах от этого города, Гитлер прислал мне приказ не отходить ни под каким предолгом. Это было равнозначно смертному приговору».

Так и было. Впрочем, мы знаем, что к этому фюреру было не привыкать. Но фон Манштейн не мог с этим смириться. Отдав приказ своей 4-й танковой армии отходить на запад и перекрыть Красной армии путь на Ростов, он тем самым выполнил сложную задачу – прикрыл тылы группы армий «А». Однако это была временная мера, так как советские войска продолжали натиск, и Манштейн убедил начальника Генерального штаба сухопутных войск Цейцлера добиться от Гитлера согласия на отход к Ростову группы армий «А» [486] . Цейцлер, прекрасно понимая всю сложность обстановки, согласился с доводами фельдмаршала. Это подтверждает следующая запись в дневнике адъютанта фюрера фон Белова: «27 декабря Цейцлер потребовал от Гитлера отвода войск с Кавказа. Фюрер согласился, но вскоре отозвал свой приказ. Но Цейцлер уже передал по телефону первое решение Гитлера, так что движение войск остановить уже оказалось невозможно». Действительно, фон Клейст получил лишь приказ об отходе. «Эта полная рисков операция осложнялась еще и суровостью русской зимы, – вспоминал генерал. – […] Воспользовавшись поддержкой фон Манштейна, мы смогли проскочить через ростовскую горловину до того, как русские перерезали нам пути отхода. В какой-то момент фон Манштейн оказался в опаснейшем положении, и мне пришлось направить несколько дивизий ему на помощь, чтобы он смог сдержать наступление русских вдоль Дона на Ростов. Отход миновал критическую стадию во второй половине января» [487] .

Теперь становится более понятным, почему в течение всего января 1943 года немцы старались затянуть оборону Сталинграда на максимально возможный срок. Но она уже близилась к концу. Советские войска, в течение двух недель непрерывно атакуя с запада и с севера немецкие дивизии, растерзанные и не получавшие боеприпасов, вынудили врага сконцентрироваться на узком участке, выходившем к Волге. В этом районе находились крупные заводы и вокзал, который немцы упорно пытались взять в течение трех месяцев… Аэродром в Гумраке был захвачен советскими войсками 22 января, и под контролем немцев осталась только взлетная полоса Сталинградского аэропорта. Двадцать шесть из 81 прилетевшего транспортного самолета рискнули приземлиться, но при посадке разрушились, попадая в занесенные снегом воронки от бомб. На следующий день советские войска заняли и эту полосу, отрезав для «Крепости Сталинград», как назвала 6-ю армию ставка Гитлера, последний путь к спасению. С того дня снабжение своей окруженной группировки немцы могли осуществлять лишь с воздуха, то есть сбрасывая грузы на парашютах. Пилоты Ю-52 и Хе-111 вновь совершали чудеса, но контейнеры, которые они сбрасывали, падали сверху на остовы зданий, а 100 000 человек, укрывшиеся среди руин рядом с трупами, часто были не в состоянии подобрать эти контейнеры. У солдат Паулюса больше не было ни медикаментов, ни питьевой воды, боеприпасы практически закончились. А когда русские танки 21-й армии соединились с 13-й гвардейской дивизией на Мамаевом кургане, окруженные оказались расчлененными на две части.

Мильх, вынужденный отвечать на надоедливые телефонные звонки Геринга, высокомерие которого не уступало его полноте, продолжал лично командовать летчиками. В ночь с 25 на 26 января 45 тонн продовольствия и боеприпасов были сброшены над двумя очагами сопротивления, границы которых постоянно сужались. В следующую ночь 124 самолета (в основном Хе-111) сбросили на парашютах 100 тонн грузов. Немцы попытались задействовать в операции совсем новые самолеты Хе-177, которые базировались на аэродроме в Запорожье. Но их двигатели упорно продолжали загораться во время полета. Так что из семи задействованных в «воздушном мосте» Хе-177 пять машин разбились в ходе девятнадцати боевых вылетов, причем без всякого воздействия со стороны самолетов противника [488] . В ночь с 27 на 28 января 87 немецких самолетов сбросили контейнеры прямо на Красную площадь [489] , на границе южного котла, где находился штаб Паулюса. На следующий день было сброшено еще 109 тонн грузов, на другой день еще 124 тонны. Мильх, который никогда не останавливался на полпути, даже попросил у Гитлера разрешения лично принять участие в операции по снабжению окруженных войск на борту одного из бомбардировщиков. Но фюрер ему в этом отказал. Тридцатого января вернувшиеся с задания пилоты доложили о том, что вокруг Красной площади полыхают пожары и что дом, в котором размещался штаб 6-й армии, тоже горит. Солдаты вермахта, оказавшиеся в южном котле, начали сдаваться в плен частями, а утром 31 января капитулировал и сам Паулюс со своим штабом. Мильх распорядился продолжать снабжение тех немецких подразделений, которые оказались в северном котле, и летчики за одну ночь сбросили 98 тонн грузов с высоты 800 метров над заводским районом, когда их почти в упор расстреливали 300 зенитных пушек! Но утром 2 февраля 1943 года, облетая развалины города, немецкие летчики не обнаружили ни одного признака боев: северный котел тоже сложил оружие.

Германия потерпела самое крупное поражение в своей военной истории. Четыреста тысяч солдат и офицеров стран Оси были убиты, ранены и взяты в плен [490] . Люфтваффе в этой мясорубке потеряло более 500 самолетов [491] , около 1000 летчиков и столько же служащих наземных служб, а также лишились 9-й дивизии ПВО. Геринг, произнеся 30 января 1943 года поминальную речь о 6-й армии, старался потом вести себя как можно неприметнее. Рейхсмаршал знал, что фюрер не замедлит начать поиск козла отпущения и что он первый кандидат на эту роль. Как вспоминал Боденшац, первые молнии полыхнули в мрачном бункере близ Растенбурга. «Люди из люфтваффе опять все провалили!.. – возмущался Гитлер. – Лучше было бы продолжать войну без них. Не знаю, что делать с этими трусами… Хватит! Их надо расстрелять!» «Слышать это было не очень приятно», – скромно заметил Боденшац, убежденный в том, что эти слова касались в первую очередь Геринга. Действительно, сорвав злость на несчастном Ешоннеке, Гитлер взял его за плечи и сказал: «Я имел в виду вовсе не вас!»

Но Гитлер, который, согласно записи в дневнике его адъютанта Энгеля 1 февраля 1943 года, выглядел «сильно угнетенным и повсюду старался найти ошибки и упущения», вскоре пошел на хитрость. Пятого февраля, встречаясь с фон Манштейном, он заявил: «За Сталинград несу ответственность только я один! Возможно, я мог бы сказать, что Геринг ввел меня в заблуждение относительно возможности снабжения окруженных войск с помощью люфтваффе, и переложить тем самым часть ответственности на него. Но, поскольку сам выбрал его своим преемником, я не могу взваливать на него ответственность за Сталинград».

Но Гитлер при этом лицемерил, потому что действительно был единственным виновником катастрофы под Сталинградом, начиная с непродуманности операции и заканчивая ее плачевным концом. А Геринг лишь играл привычную для него роль покорного сообщника, проявляя при этом свою полную некомпетентность. И во всем этом не было ничего нового. Кроме одного: во время войны дилетантизм становится намного более опасным, а за ошибки в расчетах приходится платить весьма высокую цену…