Чтение онлайн

Бывший император в эти дни тоже доставил ему немало неприятных минут. Официальное продление действия закона о защите республики, подписанное Гинденбургом, явилось для него большим шоком. Маршал, как считал Вильгельм, явно наслаждается своим положением, и согласие на президентство вряд ли явилось жертвой с его стороны. Бывший монарх даже предложил лидерам немецких националистов принять во внимание преклонный возраст Гинденбурга и для участия в новых выборах подобрать надежного кандидата с твердыми монархистскими убеждениями. Только так можно было избежать повторения опрометчивого шага, сделанного, по мнению Вильгельма, в 1925 году.

Параллельно с долгосрочными планами существовала необходимость и в немедленных действиях. Церемония в Танненберге представлялась Вильгельму подходящим случаем напомнить стране, что он все еще жив. Он направил Гинденбургу телеграмму, в которой подчеркивался личный вклад экс – монарха в победу, а Гинденбургу и Людендорфу были оставлены роли простых исполнителей монарших распоряжений. Кайзер покровительственно представил ситуацию следующим образом: «(Отправленные мною в Восточную Пруссию с приказами освободить ее от врагов любой ценой, вы и генерал Людендорф сумели это сделать благодаря вашему превосходному командованию и преданной поддержке подчиненных вам командиров и помощников, многие из которых были учениками моего старого начальника штаба графа Шлиффена». Танненберг доказал миру, чего может достичь немецкая мощь «при сильном и решительном руководстве». Здесь имелось в виду, что сейчас такого руководства у страны нет. Вильгельм был уверен, что Гинденбург зачитает телеграмму на публичной церемонии, но испытал глубокое разочарование. Маршала предупредили, что оглашение этого послания может спровоцировать беспорядки внутри страны, и поэтому он решил зачитать ее только своим старым товарищам на банкете. Некоторым из активных сторонников кайзера такая предосторожность явно не понравилась, и, к немалому смущению маршала, они через несколько дней опубликовали послание в «Кройццайтунг» – печатном органе монархистов. Как и следовало ожидать, телеграмма стала причиной ожесточенных дебатов, припомнились прежние обиды, открылись старые раны. Больше всего Гинденбурга беспокоило то, что он снова почувствовал себя в болезненной изоляции от тех, чье мнение ценил превыше всего.

На короткое время споры отодвинулись на задний план – 2 октября прошли тожества по поводу восьмидесятилетия президента. Нация, позабыв о разногласиях, чествовала старого маршала. Торжественные церемонии и веселые праздники свидетельствовали об уважении, которое он заслужил; ораторы – республиканцы пели дифирамбы президенту, тем же занимались и их коллеги – консерваторы. Конечно, во всеобщей гармонии не обошлось и без диссонирующих нот. Сторонникам Людендорфа, теперь образовавшим Танненбергский союз, было запрещено посещать торжества «ввиду неслыханных случаев при открытии мемориала в Танненберге». «Альдойче блэттер» – орган неукротимых пангерманистов – оплакивал «буржуазную этику» Гинденбурга, позволившую ему оставить помощников Эберта, что явилось «фундаментальной ошибкой, ставшей причиной все новых ошибок». Коммунисты снова твердили о милитаризме и империалистических взглядах Гинденбурга. Правда, на эти нападки мало кто обращал внимание, за исключением разве что самих нападавших. Те же критики, которые могли обратить на себя более серьезное внимание, озвучивали свои претензии так тихо, что их голоса потонули в хоре панегириков и славословий.

Тон празднований отражал тот факт, что политическая консолидация была скорее видимой, чем настоящей. И правые, и левые теперь были согласны, что реставрация монархии больше не является направлением практической политики. Даже Лебелю пришлось признать, что, «как все понимают, Гинденбург принял президентство не для того, чтобы вымостить дорогу к реставрации монархии, а чтобы сохранить государство, ускорить восстановление страны и помочь ей занять достойное место в международных организациях». Консервативные газеты также считали, что первоочередные задачи Гинденбурга далеки от попыток восстановить безвозвратно ушедшее прошлое. «Давайте надеяться, – написала аграрная газета «Дойче тагесцайтунг», – что Гинденбургу удастся восстановить силу и величие Германии, объединив старые идеалы с новыми идеями».

Левые в свою очередь поздравили себя с тем, что республика стала намного крепче и здоровее, чем была во время избрания маршала. «(Избрание Гинденбурга вторым президентом республики… внесло важный вклад в консолидацию республиканской формы правления, что представляется очевидным сегодня, – написала «Берлинер тагеблатт». – Президентство Гинденбурга вернуло реалистическую перспективу политическому мышлению в Германии». В том же ключе «Франкфуртер цайтунг» отметила, «что результатами президентства маршала является консолидация и придание силы республике». Монархистские склонности Гинденбурга больше не являлись основанием для беспокойства: он доказал, что может хранить верность присяге, которую принес, став президентом. «<Никто не может требовать от старого прусского офицера, чтобы он на закате лет отказался от монархистских убеждений, которые глубоко укоренились в его сердце». Конечно, не все либералы были готовы сделать скидку на политические симпатии маршала с такой полнотой. Теодор Вольф, главный редактор «Берлинер тагеблатт», с гораздо меньшей уверенностью говорил о том, насколько республика может доверять Гинденбургу – ее стражу. В передовой статье он ограничился несколькими общими словами, после чего сразу перешел к другим вопросам. Но такой скептицизм все же был исключением. Так много убежденных республиканцев превозносили избрание Гинденбурга как триумф процесса демократического выбора, что одна из центристских газет в тревоге задала вопрос, не признают ли республиканцы такими хвалебными панегириками политическую мудрость антиреспубликанского правого крыла. Она также выразила недоумение, понимают ли республиканские партии, что общенациональные чествования Гинденбурга являются благом больше для правых партий, чем для республиканских. Такой же была позиция и социалистической прессы. Газета «Форвертс» увидела в празднествах не манифестацию национального единства, а тревожный факт наступления на парламентскую демократию. «Республике Гинденбурга, – предупреждала газета, – еще предстоит быть преобразованной в истинно демократическое государство. Именно это, а не вопрос «монархия против республики» сегодня является решающим фактором. Но даже те, кто понимает проблему, не могут предложить ее решения».

Речи и статьи в реакционной прессе того дня были куда более конкретны в постановке целей. Вестарп, обращаясь к собравшимся на митинг в Ганновере, говорил о долгосрочных дополнениях к конституции, отвечающих нужде нации в сильном лидере. Президент должен иметь право назначать и увольнять канцлеров и министров, он должен контролировать Пруссию и ни в коем случае не должен быть вынужден подписывать закон, который не одобряет. «Наш долг, – вещал граф, – укреплять конституционное положение президента». Другие правые ораторы высказали аналогичные мысли, которые прозвучали даже на церковной службе, которую Гинденбург посетил в тот октябрьский день. Комментируя тот факт, что далеко не всегда тот, кто сеет, собирает урожай, священник, совершающий богослужение – высокопоставленный деятель лютеранской церкви, – заметил, что отечество, которое народ унаследовал от своих предков, было объединено в единое государство не решением большинства, а кровью и мечом.

Принимая во внимание эти конкретные и серьезные заявления, апатию республиканцев понять сложно. Если не что – то другое, так хотя бы противоречия вокруг флага – всегда являющиеся точным барометром политической атмосферы – должны были предостеречь республиканцев от опасности такой позиции. Берлинский корреспондент «Франкфуртер цайтунг» с очевидным удовлетворением заметил, что, в то время как на многих зданиях вывешен черно – бело – красный флаг, черно – красно – золотой тоже не является редкостью. А вот у представителя «Нью – Йорк таймс» создалось иное впечатление: «Если бы решать пришлось толпам людей в Берлине, имперские цвета одержали бы легкую победу».

Среди почестей и подарков, дождем пролившихся на Гинденбурга, наиболее значительным были документы на Нойдек – родовое поместье в Восточной Пруссии. За несколько месяцев до этого его владелица – дальняя родственница Гинденбурга – была вынуждена выставить его на продажу. Ольденбург – Янушау, узнавший о ее планах, решил спасти поместье для своего старого друга. Предстоящий день рождения маршала был подходящим поводом, чтобы преподнести поместье в качестве подарка от благодарной нации. Он обратился к Марксу и предложил выкупить поместье из фонда Гинденбург – Шпенде – общественного фонда, созданного для нужд воинов – ветеранов. Марксу понравилась идея презентовать Нойдек Гинденбургу, но он отказался использовать для этой цели деньги фонда, обоснованно предположив, что президент никогда бы не одобрил такой поступок, и предложил собрать средства среди крупных землевладельцев Восточной Пруссии. Ольденбург так и сделал, но восточнопрусские помещики внесли лишь небольшую часть требуемой суммы. В конце концов была организована подписка, и основную часть суммы внесли крупные промышленники.

Сделку часто рассматривали как циничный заговор прусских землевладельцев обеспечить первоочередное внимание к своим аграрным интересам, ассоциируя с ними Гинденбурга. Возможно, кто – то из них и питал подобные надежды, однако их взнос в размере 50 000 из требуемых миллиона марок опровергает существование их особенной заинтересованности в том, чтобы видеть маршала своим соседом. Да и особой необходимости в том, чтобы стимулировать его интерес к сельскому хозяйству Восточной Пруссии, не было, поскольку он всегда внимательно прислушивался к нуждам этой области. В кругах землевладельцев было известно, что Гинденбург рассматривал восточнопрусские поместья как производителей продовольствия в военное время. Это было одно из немногих экономических убеждений, которого он твердо придерживался, и, поскольку оно затрагивало военную сферу, представлялось маловероятным, что маршал от него откажется. Но прежде всего, он рассматривал эти владения как родовые гнезда старинных прусских семейств, которые для него были хребтом нации. Лишившись своей собственности, они были бы уничтожены как класс, и нация, таким образом, лишилась бы социальной элиты, а ведь только она может помочь обрести былое величие. Поэтому президент считал своим долгом защищать помещиков из Восточной Пруссии, не дать им лишиться своей земли, и не было необходимости в какой – либо материальной заинтересованности в прусском сельском хозяйстве, чтобы маршал пришел ему на помощь [17] .

Еще не успели окончиться юбилейные торжества, когда новые тучи затмили политический небосвод. Предприимчивый штабной капитан из министерства рейхсвера использовал тайные фонды военно – морского флота, чтобы сделать некоторые деловые капиталовложения от имени флота. Предприятие провалилось, и это стоило налогоплательщикам около 12 миллионов марок. Геслер о сделках не знал, но разразившийся скандал вынудил его в январе 1928 года уйти в отставку. Гинденбургу пришлось срочно искать преемника. Консервативные партии, желавшие получить этот пост, предложили двух кандидатов. Немецкие националисты выдвинули кандидатуру графа Шуленбурга – старого противника Гинденбурга в споре о событиях 9 ноября, теперь ставшего одним из депутатов рейхстага. Немецкая народная партия предложила кандидатуру адмирала в отставке Брюнингхауза, служившего военно – морским экспертом в рейхстаге. Но Гинденбург желал видеть на этом посту менее рьяного противника республики, который бы доставлял ему не слишком много хлопот. Он подумывал о Франце фон Папене, будущем канцлере, который некогда служил в Генеральном штабе, а значит, имел профессиональную квалификацию и, будучи центристом правого крыла, считался умеренным монархистом. Но рейхсвер счел эту кандидатуру «слишком рискованной». В конце концов маршал избрал своего соратника по последним дням войны Вильгельма Гренера. Решение далось ему непросто. Имя Вильгельма Гренера до сих пор оставалось преданным анафеме консервативными группировками. Граф Вестарп, не теряя времени, принялся возражать, но Гинденбург не стал его слушать.

Кандидатуру Гренера предложил президенту Шлейхер. Полковник считал Гренера самым подходящим человеком, чтобы возглавить рейхсвер. Это был настоящий солдат, отличившийся в сражениях и считавший, что необходимо улучшать отношения между армией и республикой. Последнее уже стало безотлагательным делом. В том году истекал четырехлетний срок полномочий рейхстага, а результаты последних муниципальных и государственных выборов показали, что новые выборы рейхстага будут означать существенный сдвиг влево. Следовательно, для того, чтобы назначение стало хоть сколь – нибудь продолжительным, новый министр должен был быть приемлемым для левых. Гренер и был таковым. Во время предыдущего правительственного кризиса он был упомянут как возможный преемник Геслера в левом правительстве. Шлейхер был также убежден, что у офицерского корпуса не будет возражений против Гренера и ему окажут полную поддержку. Согласившись с этими доводами, Гинденбург одобрил назначение Гренера [18] .