Чтение онлайн

Теперь такой основы не было. Тем не менее никто не пытался определить общие знаменатели, помимо негативных – антимарксизма и антипарламентаризма. Предварительные переговоры свелись только к дележу постов и власти, причем каждая сторона пыталась перехитрить другую. В таких условиях назначение неполитических «экспертов» рассматривалось как чисто техническая деталь. Если случай Шверин – Корсига можно считать характерным, то у них просто поинтересовались, хотят ли они сохранить свои посты или в кабинете Гитлера – Папена, или в кабинете Папена– Гугенберга. На Нюрнбергском процессе министр финансов засвидетельствовал, что 30 января ему позвонили из приемной президента и предложили явиться туда ровно в 11.00. «Там я встретил некоторых других представителей кабинета Шлейхера, получивших такие же вызовы. Мейснер сказал нам, что Гинденбург формирует кабинет, который возглавит Гитлер, и желает, чтобы мы остались на своих должностях в новом правительстве. Затем нас проводили в другую комнату, где Гитлер и другие члены будущего кабинета были приведены к присяге. Там я впервые увидел Гитлера». У Шверина едва хватило времени, чтобы спросить у будущего канцлера, будет ли ему позволено проводить упорядоченную финансовую политику, на что получил утвердительный ответ.

Если Папен не обсуждал с Гитлером, какую политику будет проводить новый кабинет, он сделал это не случайно. Он не видел необходимости поднимать существенные вопросы, которые могли только еще более усложнить переговоры, в которых он стремился сыграть решающую роль. Папен был непоколебимо убежден: то, что он сделал, не удавалось никому: он «привлек» Гитлера к работе на себя и своих друзей консерваторов. «Не пройдет и двух месяцев, – заверял он своего приятеля Клейста – Шменцина, – и мы так плотно загоним Гитлера в угол, что он и пискнуть не посмеет».

Большинство немцев вовсе не были уверены в таком исходе дела, но следует отметить, что новость о назначении Гитлера канцлером была принята всеми его противниками с удивительным спокойствием. Либеральная буржуазная пресса – «Берлинер тагеблатт» и «Франкфуртер цайтунг» – прокомментировала это событие между делом, и, судя по содержанию передовых статей, неизбежных революционных перемен никто не ждал. Внешне в новом кабинете преобладали консервативные элементы: трех нацистов – Гитлера, Геринга и Фрика – превосходили по численности ненацисты – Папен, Гугенберг, Зельдте, Нейрат, Шверин фон Корсиг, Эльц – Рюбенах и неприметный Бломберг. Гереке остался комиссаром общественных работ, а Гюртнер, после некоторой задержки, – министром юстиции. «Состав кабинета показывает, что господину Гитлеру пришлось принять важные условия, – прокомментировала это событие «Франкфуртер цайтунг» 31 января, а 2 февраля добавила: «Стало ясно, что центром правительства является Гугенберг, а не канцлер». Да и пресса партии «Центра» не выказывала признаков серьезной озабоченности. «Партия «Центра», – писала «Дойчланд», – заняла позицию холодной отчужденности к этому правительству, которое было сформировано без его ведома и участия. <..> Она не несет ни малейшей ответственности за события, которые теперь произойдут». «<Дойче» – печатный орган католических профсоюзов – выразила согласие с «Франкфуртер цайтунг» в том, что политику нового правительства будут определять Папен и Гугенберг.

«Форвертс» – печатный орган социал – демократов – заявила, что политически просвещенные массы будут «хладнокровно» наблюдать за развитием событий и оставаться в готовности к решительным действиям в нужный момент. Причем «Форвертс» вовсе не демонстрировала показной оптимизм. Многие социалистические лидеры были абсолютно уверены, что Гитлер никогда не получит большинство в две трети, необходимое, чтобы изменить конституцию. Они смирились с периодом преследований – согласно модели антисоциалистической законодательной деятельности Бисмарка, сопровождающейся ограничениями свободы печати и собраний, – но относились к этим трудностям как к мимолетному эпизоду, из которого партия и профсоюзы выйдут еще крепче, чем раньше. «<В целом, – писал британский посол, – пресса отнеслась к назначению господина Гитлера канцлером с почти философским спокойствием», а «население восприняло новость флегматично» [69] . Всего лишь неделей раньше веймарские партии яростно протестовали против намерения Шлейхера приостановить действие конституции, но теперь они же не видели ничего необычного в канцлерстве Гитлера – «все требования конституции были соблюдены».

Мнение, что Веймарская республика была политически нейтральной, одинаково открытой для всех партий и идеологий, описало полный круг, и он замкнулся. Даже самые стойкие республиканцы, вне зависимости от цели конституции, придерживались точки зрения, что взятие власти Гитлером, непримиримым врагом конституции, является законным [70] . Те, у кого канцлерство Гитлера все же вызывало смутную тревогу, утешали себя мыслью, говоря словами «<Дойче альгемайне цайтунг», что все равно «(необходимо нырнуть» и пройти через это. Широко распространилось убеждение, что назначение Гитлера в любом случае было неизбежным.

К тому же существовал невозмутимый гарант конституции – многоуважаемый президент. Правда, ходили слухи, что с ним не все в порядке. Вроде бы знающие люди заметили у него первые признаки слабоумия. Рассказывали, что 30 января он, наблюдая за коричневорубашечниками, проходившими парадом по Вильгельмштрассе, обернулся к Мейснеру и воскликнул: «А я и не знал, Людендорф, что мы взяли так много русских пленных». Но подавляющее большинство прессы все – таки рисовало другую картину. Президент изображался хранителем страны, простершим свою длань над нацией. «В этот час мы с глубокой благодарностью думаем о нашем президенте, решительные действия которого… положили конец затянувшемуся хаосу», – говорилось в одной из газет. А «Берлинер локаль – анцайгер» Гугенберга 31 января написала, что «только благодаря нашему старому президенту тяжелейший кризис в нашей истории был ликвидирован всего за сорок восемь часов». Далее следовал несколько загадочный вывод: «История сохранит в своих анналах решение Гинденбурга от 30 января 1933 года… как величайшее из решений президента, каким бы ни был его исход, так же как она всегда будет помнить его заслуги при Танненберге, где он показал себя величайшим стратегом». Двусмысленность этого заявления отразила непрекращающиеся тревоги Гугенберга. В тот самый день, когда «Франкфуртер цайтунг» назвала его центром нового правительства, он признался своему товарищу по партии Гёльдереру: «Вчера я совершил самое большое безрассудство в своей жизни: я стал союзником величайшего демагога в мировой истории».

Те газеты, которые подвергли критике назначение Гитлера, если вообще упоминали имя Гинденбурга, то возлагали вину за выбор канцлера не на него, а на его советников или на «бессовестных» людей, втянувших старого маршала в эту авантюру. Несогласные голоса звучали очень редко. Один из них – «Тэглихе рундшау», которая не могла простить президенту увольнения Шлейхера и посчитала плохой услугой Гинденбургу поиск виновных среди его советников. «В конечном счете, – утверждала газета, – президент принимает такие решения, какие считает нужным, и несет за них полную ответственность».

Глядя на этот почти обожествленный образ, как всегда тщательно формируемый и охраняемый даже теми, кто обладал всей полнотой информации, народ верил, что победитель при Танненберге не утратил своего могущества и сможет оказать сдерживающее влияние на Гитлера.

Вечером 30 января 1933 года ликующие штурмовики и бойцы «Стального шлема» с факелами прошли мимо правительственных зданий Берлина к Вильгельмштрассе, чтобы засвидетельствовать свое почтение президенту и канцлеру. Коричневорубашечники значительно превосходили по численности людей из «Стального шлема», которые присутствовали лишь по настоянию Гинденбурга, их верного покровителя. С новым пылом бойцы СА исполняли свои бравые песни, в которых было много о борьбе и смерти и мало о жизни и счастье, а их крики «<Хайль Гитлер!» зазвучали с новой силой. Они были уверены, что этот день стал свидетелем не просто образования другого «(национального» правительства с преобладающими консервативными тенденциями, как полагали Гинденбург, Папен и Зельдте. В их глазах начиналась новая эра, в которой Гитлер будет контролировать правительство так же, как он контролировал партию. Все их поведение отражало эту уверенность. Нацистские газеты все еще с осторожностью провозглашали Гинденбурга героем дня, который своим «(великодушным решением» назначил Гитлера канцлером рейха, и Геббельс закончил свою короткую речь перед марширующими коротким «<Хайль», которое относилось как к Гинденбургу, так и к Гитлеру. Но фашисты лучше знали, что происходит. Папен, издали наблюдавший за маршем, почувствовал первые признаки тревоги: «Когда марширующие приближаются к окну… за которым стоит старый президент, раздаются крики, ликующие, но сдержанные и уважительные. Примерно в ста метрах от него на маленьком балконе новой канцелярии стоит Гитлер. Заметив его, толпа взрывается аплодисментами, которые, как торнадо, распространяются по всей Вильгельмплатц… Когда я сравнил, как эти люди, которые считали себя представителями новой эры, со сдержанной радостью прошли мимо Гинденбурга, символа прошлого, и как они приветствовали с революционным пылом мессию их надежд, у меня появилось чувство, что я слышу, как поют фанфары, возвещая о наступлении периода больших перемен».

Однако Папен был пленником собственных обязательств. В тот же вечер собрался новый кабинет и поднял вопрос о новых выборах. Гугенберг снова выступил против них и предложил запрет коммунистической партии, чтобы сохранить большинство в существующем рейхстаге. Почти все остальные ненацисты, выступавшие после – Зельдте, Нейрат, Шверин – Корсиг и Гереке, – встали на сторону Гитлера, страшась, как бы запрет коммунистов не привел к серьезным внутренним трудностям или, возможно, даже ко всеобщей забастовке. Папен, который полагал, что рейхстаг может обеспечить большинство, пожелал отложить принятие решения. Но на следующий день он с готовностью встал на сторону Гитлера, вопреки беспокойству, испытанному им же самим прошлым вечером. Он согласился с утверждением Гитлера, что поддержка «Центра» ненадежна, и сам предложил объявить предстоящие выборы последними, таким образом исключая возможность исправления результата, который, с точки зрения консерваторов, мог оказаться неблагоприятным. И, представ вместе с Гитлером перед президентом, чтобы получить его подпись под декретом о роспуске рейхстага, именно Папен помог убедить колеблющегося Гинденбурга дать согласие. Также он не вмешался, когда кто – то заметил, что весь кабинет одобрил роспуск, за исключением Гугенберга, который возражал по «партийным причинам». Последнее замечание оказалось решающим для Гинденбурга; приведенный в ярость из – за никогда «не прекращающихся партийных политических обсуждений», он поставил свое имя под декретом о роспуске.

Папен оказался не более действенным в качестве узды для нацистских амбиций и в последующие дни. 2 февраля Фрик представил кабинету проект декрета «для защиты германского народа»; в нем предусматривались далеко идущий контроль над политическими митингами и демонстрациями на открытом воздухе, а также ограничения прессы и других публикаций. И что более важно, протесты против применения этого декрета должны были подаваться полицейским властям, а в качестве последней административной инстанции – министру внутренних дел, самому Фрику, прежде чем можно было обращаться в суд. Это означало, что принятие любых немедленных мер, по крайней мере в Пруссии, находится в руках нацистских комиссаров, поскольку Геринг усердно работал, заменяя «ненадежных» полицейских лиц доверенными лидерами СА. И снова Папен не возражал; его единственным вкладом в обсуждение декрета было требование сурового наказания за политическую клевету.

Ни одного из ненацистских коллег Папена в кабинете, кажется, не волновали эти меры, которые, наряду с другими практическими акциями, давали нацистам силы нейтрализовать соперничающие партии и их лидеров и завладеть общественным мнением. Они также приняли декрет, который, несмотря на решение государственного суда, передал все оставшиеся функции правительства Брауна – Северинга Папену и его сотрудникам. В этом деле Мейснер и Гугенберг вместе с Папеном помогли изобрести «легальные» пути, которыми можно было ликвидировать старое прусское правительство и распустить прусский ландтаг. Возможно, они надеялись усилить фон Папена, но, поскольку Папен сначала использовал свою власть для санкционирования роспуска ландтага, нацисты вновь оказались на коне.