Чтение онлайн

Спокойствие и леность летних дней были прерваны лишь однажды. 27 августа, в годовщину сражения при Танненберге, маршал посетил церемонию у мемориала Танненберга, где получил два существенных подарка. Один из них некогда был частью фамильного имения Гинденбургов, другой – Пройсенвальд. Точно так же Бисмарк в 1871 году, в признание его величайших достижений, получил в подарок Заксенвальд. Вначале Гинденбург отнесся к дарам без должного восторга и в своей ответной речи не отдал, как это уже стало привычным, дань новому духу и свершениям гитлеровского режима. Казалось, таким образом он хотел подчеркнуть, что его поддержку нельзя купить. Вспомнив о тех, кто сложил голову при Танненберге, он выразил свое «уважение, преданность и благодарность моему императору, королю и господину, чье доверие и руководство когда – то привели меня сюда». Завершил свою речь маршал старым боевым солдатским кличем, некогда звучавшим на этом поле: «Германия, ура, ура, ура!» [73]

В связи с ухудшением состояния здоровья Гинденбург тем летом оставался в Нойдеке дольше, чем обычно. Вернувшись в середине октября в Берлин, он снова на короткое время появился на политической арене. Франция, встревоженная быстрым возрождением Германии, захотела отложить выполнение достигнутого накануне, в декабре, соглашения о военном равенстве Германии в вооружении. Гитлер, давно стремившийся прервать переговоры, решил выйти из Лиги Наций и Женевской конференции по разоружению. Для таких серьезных шагов он счел желательным привлечь авторитет президента. Канцлер также пожелал распустить рейхстаг и устроить плебисцит по двум инициативам, чтобы продемонстрировать, что его политика пользуется поддержкой нации. А для роспуска рейхстага ему была необходима подпись Гинденбурга на декрете. Взяв с собой Папена и Нейрата, Гитлер объяснил свои планы президенту. По словам Мейснера, Гинденбург усомнился в разумности решения о выходе из Лиги. Гитлер ответил, что это необходимо для утверждения полного равенства Германии. Более того, согласно Уставу Лиги, выход войдет в силу только по истечении двух лет, поэтому у других стран будет достаточно времени, чтобы пересмотреть свои позиции и, пойдя на соответствующие уступки, позволить Германии остаться в Лиге. Папен и Нейрат выразили свое одобрение, и Гинденбург дал согласие. Когда был собран кабинет, чтобы объявить о принятом решении, Гитлер имел возможность сообщить, что президент рейха с ним полностью согласен.

Гитлеру даже удалось заручиться помощью Гинденбурга в кампании по проведению плебисцита. Накануне плебисцита и выборов в рейхстаг, 11 ноября, президент обратился к нации по радио. Поставив себе в заслугу все принятые решения, он, в частности, сказал:

«<Я и правительство рейха, объединившись в желании вывести Германию из беспорядков и бессилия послевоенных лет, призываем немецкий народ решить для себя и объявить миру, хочет ли он одобрить и присоединиться к принятой нами политической линии. <…> Благодаря смелому, упорному и целеустремленному лидерству канцлера Гитлера и его помощников, назначенных мною 30 января, Германия снова обрела себя и набрала силу, чтобы идти по пути, который подсказали ей национальная гордость и ее будущее».

Вся речь продолжалась в том же ключе. Президент заверял и Германию, и весь остальной мир, что выход из Лиги Наций вовсе не имеет целью помешать достижению мира и разоружения. Он должен показать, что истинное понимание может быть достигнуто только на основе полного равенства. Речь завершалась призывом к «соотечественникам» (это было излюбленное обращение нацистов, которое президент никогда раньше не использовал) показать завтра «<вашу национальную гордость и ваше одобрение правительства рейха. Выступите вместе со мной и канцлером за принцип равенства и за мир с честью и покажите миру, что мы восстановили единую Германию и с Божьей помощью сохраним ее». Когда плебисцит показал, что 95,1 % населения одобряют политику правительства, а на выборах в рейхстаг 92,2 % голосов было подано за нацистскую партию (единственную, участвовавшую в выборах), Гинденбург, согласно официальному коммюнике, «передал свою глубочайшую благодарность канцлеру, который сумел достичь политического единства немецкого народа». Он также выразил надежду, что на этой основе будет продолжена работа – и внутри страны, и на международной арене – на благо отечества и немецкого народа. Все это говорилось не только для публики. Совершенно очевидно, что именно такими были истинные чувства маршала. Все, кому довелось в это время видеть президента и канцлера вместе, отмечали, что Гинденбург относился к Гитлеру с особой благосклонностью.

Даже довольно серьезные контрудары не могли повлиять на эти отношения. В конце 1933 года Хаммерштейн, оставшийся в почти полной изоляции и испортивший отношения с Гинденбургом и Бломбергом, подал в отставку. Гитлер и Бломберг пожелали видеть его преемником генерал – майора Вальтера фон Райхенау – главного помощника Бломберга и преданного национал – социалиста. Гинденбург считал, что Райхенау слишком молод для такого поста, он также не доверял этому человеку из – за его политических пристрастий, которые могли заставить его втянуть рейхсвер в политические игры. Одновременно ему не понравилось вторжение Гитлера в область, которую он по праву считал своей. Маршал пришел в ярость, когда Бломберг попытался заставить его согласиться на это назначение, угрожая отставкой. Он посчитал это вопиющим нарушением субординации. Гитлер, не желавший раздражать президента, сдался, и министром рейхсвера стал генерал фон Фрич – прежний кандидат Папена на этот пост.

Таким образом, эффективное сопротивление все же было возможным. Правда, настояв на своем в этом деле, старый маршал впал в свое обычное полусонное состояние и не обратил внимания на меры, которые в основном свели на нет все, чего он хотел достичь. Он не желал, чтобы Гитлер вмешивался в его сферу деятельности Верховного главнокомандующего, но одновременно сам же и уступил значительную часть своей военной власти. Маршал принял закон и подписал приказ, по которому члены вооруженных сил больше не клялись подчиняться рейхспрезиденту, а подтверждали свою готовность как «послушных солдат» пожертвовать жизнью для выполнения своего воинского долга. В феврале 1934 года Гинденбург подписал другой приказ, добавивший символ нацистской партии к форме армии и флота, – решение, идущее вразрез с его недавними возражениями против назначения Райхенау, дабы он не втянул рейхсвер в политику.

Гитлер, со своей стороны, обращался с рейхспрезидентом с особой заботой. Если не считать случая с Райхенау, он тщательно воздерживался от открытого вмешательства в дела, связанные с военными назначениями, и с такой же сдержанностью относился к кадровой политике министерства внутренних дел. Он мог пойти на это с легкостью, потому что Бломберг и Нейрат были полностью готовы к сотрудничеству и через них он вполне мог оказывать решающее влияние на военную и иностранную политику. Он также открыто заявил о своем желании выполнить величайшую мечту Гинденбурга – реставрировать монархию. Он говорил об этом еще до прихода к власти и, став канцлером, неоднократно заверял маршала, что надеется со временем вернуть Гогенцоллернам трон. Однако он постоянно предостерегал от преждевременных действий – время еще не настало; сначала Германия должна обрести былое величие, суверенитет и равенство, иначе монархия будет не более чем тенью. Гинденбург поверил Гитлеру и согласился с этим мнением. Организации и частные лица, требовавшие, чтобы он принял меры к восстановлению монархии немедленно, неизменно получали ответ, что необходимо подождать благоприятного момента. Маршал написал своему другу Крамону, что вряд ли иностранные державы будут пассивно стоять в стороне и наблюдать за восстановлением монархии. Если план провалится, о нем придется забыть надолго, если не навсегда. «Говорить это мне очень тяжело, но я верю… что так могу сослужить моему императору лучшую службу, чем слепо соглашаясь на ваш план».

Но вопрос о реставрации монархии нельзя было оставлять без внимания. Он приобрел еще большее значение, когда реставрация монархии стала единственной альтернативой нацистской диктатуре. Также представлялось очевидным, что решать его, если вообще это было возможно, надо, безусловно, еще при жизни Гинденбурга или сразу после его смерти. Поэтому, когда стало ясно, что президенту осталось недолго жить, монархистские круги оживились. В конце 1933 года, после того как «пробные шары» таких людей, как Крамон, оказались неудачными, бывший кайзер лично написал Гинденбургу, указав, что настало время восстановить добрую славу Германии, реставрировав монархию.

Гитлер много раз заявлял публично, что немедленная реставрация монархии невозможна, но из уважения к президенту не предпринимал ничего против монархистского движения. Однако, понимая, что старый маршал доживает свои последние дни, он решил, что больше медлить нельзя. После того как выступления нацистских ораторов не сумели утихомирить активизировавшихся монархистов, был отдан приказ разгонять все собрания по поводу семидесятипятилетия императора 27 января 1934 года. 30 января, в годовщину своего назначения канцлером, Гитлер в своей речи в рейхстаге заявил, что партия национал – социалистов заботится только о жизненно необходимых потребностях нации и не может считать «прошлые… династические интересы… вечными обязательствами немецкого народа». Через три дня все монархические организации были распущены Фриком.

Но монархисты не собирались так уж просто сдаваться. Учитывая невозможность публичной агитации, они могли надеяться добиться своей цели только через Гитлера и Гинденбурга. Даже учитывая, что Гитлер против немедленной реставрации монархии, его последнее замечание в речи в рейхстаге о том, что «окончательная форма германского государства» не является предметом для обсуждения сегодня, позволяло предполагать, что фюрер не закрыт для восстановления монархии в перспективе.

Папен обсудил эту проблему с Гитлером в марте 1934 года. Он попытался убедить канцлера, что, даже с его, Гитлера, точки зрения, монархия должна иметь существенные преимущества, поскольку позволит ему остаться лидером национал – социалистов. В противном случае он станет официальным главой государства, а значит, будет вынужден отказаться от партийной принадлежности. Маловероятно, что этот аргумент мог повлиять на Гитлера, но он объявил о своей заинтересованности в возвращении Гогенцоллернов. И снова Гитлер подчеркнул, что Германия должна восстановить свой суверенитет, прежде чем монарх взойдет на трон, иначе у него не будет надежды его сохранить. Но тем не менее он хотел бы обсудить возможных кандидатов и обещал Папену назначить от монархистов по своему выбору человека на должность в канцелярии, чтобы тот мог ознакомиться с делами правительства. Гитлер явно старался скрасить Гинденбургу последние месяцы жизни.

Полный надежд Папен устремился к президенту и предложил, чтобы тот составил «политическое завещание», рекомендующее в случае его смерти или утраты дееспособности реставрацию монархии. По просьбе маршала Папен составил проект такого документа. После тщательного обдумывания в течение нескольких недель Гинденбург решил не настаивать на требовании о реставрации монархии. Он разделил составленный Папеном документ на две части. Одна – «политическое завещание», адресованное народу Германии, своеобразное compte rendu [74] своего президентства, вторая – личное письмо, адресованное канцлеру, рекомендующее реставрацию монархии. Гинденбург не желал становиться предметом для споров ни в жизни, ни в смерти. «Политическое завещание» было опубликовано через несколько дней после смерти Гинденбурга, а письмо – нет. Тем не менее нельзя утверждать, что Гитлер, сохранив его в секрете, пошел против воли Гинденбурга. После Второй мировой войны Оскар фон Гинденбург засвидетельствовал, что его отец доверил Гитлеру определение подходящего момента для публикации [75] .