Чтение онлайн

Но рядом с бюргерской и мещанской улицей современные города имеют рабочие кварталы. Рабочий класс ныне составляет свыше 40 % всего населения Германии. Что же сулит, что несет немецкому пролетарию пропаганда национал-социалистической рабочей партии?

На рабочих митингах ораторы наци стремятся всячески скомпрометировать, осрамить перед аудиторией своих главных политических врагов и конкурентов: социал-демократов и коммунистов. Первых они допекают ноябрьской пораженческой революцией, Версалем, Эбертом и Шейдеманом, капитулянтством перед капиталом. Вторых они громят за интернационализм, за равнодушие к судьбам немецкого отечества, за «дьявольскую работу национального разрушения», за рабское и недостойное для немцев подчинение русским, Москве, ведущей свою собственную эгоистическую политику. Вместе с тем, они обещают работу безработным, рабочий контроль над предприятиями, обуздание капиталистов и т. д. Их проповедь не пропадает бесследно. Часть рабочей молодежи поддается ей. Замечено, что охотнее всего отзываются на нее квазирабочие, «пролетароиды»: кельнеры, шоферы, монтеры, домашняя прислуга и т. п.

Что же касается большинства немецкого пролетариата, то до последнего времени оно проявляло себя неподатливым на зазывания Гитлера. На больших фабрично-заводских предприятиях расистские выступления серьезных успехов не имели. Но означало ли это, что немецкий пролетариат способен и готов к сокрушительному отпору фашистам? Что «революция реакционного плебса» разобьется о фабричные стены? — Действительность ответила на этот вопрос отрицательно.

Осуществленный Гитлером после прихода к власти чудовищный разгром германского коммунизма не вызвал активного сопротивления со стороны рабочего класса Германии. Коммунистическая партия рухнула, раздавленная террористическим натиском. Призыв ее ЦК к политической всеобщей забастовке не встретил поддержки со стороны всегерманского объединения профсоюзов, а ее собственные массы оказались бессильны предпринять сколько-нибудь серьезную попытку прямой революционной самозащиты. Партия провела несколько разрозненных и мимолетных демонстративных стачек (Любек, Штрасфурт) и ушла в подполье… в надежде на лучшие времена. Что же касается социал-демократии, то она избрала совсем другой путь. Она заняла по отношению к третьему рейху беспримерно жалкую, ультракапитулянтскую позицию унизительной лояльности, публично солидаризировалась с внешней политикой Гитлера, отгородилась от Интернационала, решительно отвергла революционную тактику борьбы с фашистским правительством, вопреки своим же собственным многочисленным заявлениям недавнего еще времени. Более разительного и, нужно признать, для многих неожиданного бессилия перед лицом фашизма обе пролетарские партии, справедливо слывшие за самых могучих в Европе, проявить поистине не могли.

Чем это объяснить?

Указывают на пагубность раскола, ослаблявшего германский рабочий класс; вместо объединения сил для борьбы с реакцией, вместо создания и укрепления единого «красного фронта» шла горячая внутренняя борьба между коммунистами и социал-демократами. Нельзя оспаривать отрицательную значимость этого факта, но сам он, в свою очередь, явился отражением неких глубинных процессов в германском пролетариате.

Основные массы чистокровного, «потомственного» пролетариата шли за социал-демократией, партией большой традиции и прославленной школы. Говорят нередко, что наличное руководство этой партии «изменило» интересам рабочего класса, отреклось от интернационалистских и революционных принципов марксизма, вступило на путь буржуазного соглашательства, беспринципного оппортунизма. Верно ли это?

Да, верно: немецкая социал-демократия перестала быть партией революционной и подлинно интернационалистской, прочно вступила на реформистский путь. Да, верно: за 14 лет своего пребывания в прусском правительстве она боролась больше налево, чем направо, и не сделала ничего для реального овладения государственным аппаратом. Она оказалась плененной формально-демократическим доктринерством и объективно-исторически, против своей воли, облегчила победу фашизму. Да, это верно. Но было бы вульгарно-идеалистической ошибкой полагать, что в этом — только «преступление» партийных верхов, развращенной капиталом парт- и профбюрократии. Едва ли можно сомневаться, что основой и «фоном» соответствующей эволюции германской социал-демократии является сам германский пролетариат в его решающем массиве.

«Демарксизация» социал-демократии шла параллельно огосударствлению немецкого рабочего класса. Интеллигентское сознание партийных верхов систематически выхолащивало марксистскую доктрину, в то время как общественное бытие рабочих масс упорно влекло их по мирным соглашательским путям. Отсюда и та пресловутая теория «меньшего зла», которая позволяла партии не знать удержу в политике компромисса, проявлять терпимость без конца и без краю — иначе, мол, будет еще хуже!

Немецкий рабочий двадцатого века — не революционер и не интернационалист. Несмотря на наличность в нем развитого классового сознания, он — государственник и патриот. В 14-м году он шел умирать за отечество на полях сражений рядом с юнкером, буржуем, интеллигентом и крестьянином, а в 19-м страдал, как и они, хотя и не вместе с ними, болью патриотических обид. Будучи рабочим, он продолжает быть немцем. Будучи рабочим и сочувствуя социалистической идее, он далеко не чужд так называемой «мелкобуржуазной психологии» и не чувствует себя бесправным отщепенцем капиталистического общества. Изменить состояние его духа могли бы лишь большие исторические перемены и переломы объективной структуры этого общества. В 19-м году, после войны и поражения, его душевное равновесие было поколеблено. Его охватила ненависть не только к версальским насильникам, но и к отечественному старому режиму, доведшему родину до катастрофы. Он загорался радикальными настроениями, психологически близился к революции большого масштаба. Но тут традиционное его руководство, воплощавшее собою его собственный вчерашний день, сумело направить разлив его возбужденных чувств в русло «нормальной» буржуазной демократии. Он выбрал своего Эберта президентом и стал успокаиваться. После 23-го года это спокойствие крепло. Заработная плата последующие годы оказалась не ниже довоенной. Рабочие делили вместе с миттельштандом всевозможные трудности эпохи и сторонились лозунгов революционно-социалистического экстремизма — социальной революции и пролетарской диктатуры. Революция не представлялась им перлом создания, они предпочитали ей спокойную жизнь и мирное развитие. Семена социал-реформизма падали на благодарную почву; да ведь и сами они в значительной степени являлись плодами этой почвы.

Пришел кризис, принес массовую безработицу, понижение заработной платы и прочие беды. Появился многочисленный люмпен-пролетариат, немедленно взятый в обработку и наци, и коммунистами. Но основное рабочее ядро и тут, в общем, туго поддавалось радикализации, оставалось верно социал-демократии, фатально ведшей его формально-демократическим трактом в Потсдам и Третью империю.

Но коммунисты? За ними, как сказано, шли безработные, ими увлекалась там и здесь рабочая молодежь. Последние годы принесли им значительные количественные успехи. На общих выборах 1930 года они собрали четыре с половиною миллиона голосов, на выборах 1932 г. около шести миллионов, причем Берлин дал им 860 тысяч. Их влияние в рабочих районах росло. Углубление кризиса, социальное отчаяние могло привлечь на их сторону и основные массы пролетариата. Но дело до этого не дошло.

В то время как решающее рабочее ядро продолжало поддерживать социал-демократию, фашизм, овладев мелкой буржуазией и вступив в союз с плутократией, оспаривал у коммунизма также и рабочую, вернее, безработную аудиторию. Демагогию социального радикализма он умел сочетать с прямыми и сочными патриотическими лозунгами, умеющими звучать и в пролетарских немецких сердцах, особенно молодых. К этому нужно прибавить, что руководство германской коммунистической партии не могло похвалиться выдающимися фигурами, а за последние годы оказалось, кроме того, обессиленным внутренними раздорами, также репрессиями, павшими на долю троцкистов и правых уклонистов. Суровый режим Коминтерна давал основание врагам обличать в безличии и бесцветности германских коммунистических лидеров и их выступления. Но определяющие причины слабости партии нужно искать, конечно, не в этом, а в общих условиях социальной жизни германского рабочего класса и всей Германии.

Последние выборы 5 марта показали, что и социал-демократия, и (с некоторым ущербом) коммунизм сохранили еще за собою свои массы. Но массы коммунистические, в силу их социальной расщепленности и неустойчивости, оказались бессильны для большого революционного действия, массы же социал-демократические, по-видимому, не ощутили в нем и нужды. «Мы безоружны, но не потеряли чести», — заявил в заседании рейхстага 23 марта социал-демократический лидер Вельс. Можно по-разному оценивать второй тезис этой фразы, но трудно оспаривать основательность первого. Жалкая, безвольная пассивность социал-демократических вождей объясняется не только их персональными умонастроениями (тоже, разумеется, не случайными), но и состоянием масс, за ними стоящих, создавшимся соотношением социальных сил. Недаром март 1933 года очевидцы немецкой действительности так часто уподобляют августу 14-го. Нельзя недооценивать острого припадка патриотической, даже шовинистической страсти, охватившей ныне всю страну и сметающей преграды на своем пути.

Однако есть преграды, которые смести нелегко. Одно дело — вселить в души надежды, и другое — их оправдать. Если нельзя недооценивать в наше время силу патриотизма, то ошибочно и переоценивать ее. Национальный подъем устоит и процветет, если сумеет накормить не только души, но и тела. Иначе он выдохнется. Было бы наивно думать, что национальное сознание способно само по себе и раз навсегда отменить классовый интерес. Многое будет зависеть в дальнейшем от рабочей политики гитлеровского правительства, а также от удачливости его общеполитического курса. Семь миллионов безработных — факт, от которого не отмахнуться учреждением министерства пропаганды. Наступление на заработную плату, реальное ухудшение экономического положения пролетариата, его политическое закрепощение без каких-либо существенных компенсаций материального и духовного порядка, бессилие разрешить проблему безработицы, отсутствие успехов в области внешней политики, падение экспорта, рост финансовых затруднений — эти и им подобные факторы могли бы обострить социальные противоречия в стране, развеять по ветру гонор Третьей империи и кротость социал-демократии, вывести германский рабочий класс из его нынешнего состояния оглушенности и способствовать созданию революционной ситуации. Напротив, экономическая и общеполитическая удача Гитлера если бы и не примирила бы немецкий пролетариат с фашистским режимом, то во всяком случае надолго парализовала бы в нем способность и охоту к активным выступлениям. Есть, однако, немало оснований утверждать, что такая удача лежит вне путей социально-политической реакции, порождением и живым знаменем которой является правительство гарцбургского фронта с Гугенбергом в качестве хозяйственного диктатора. И едва ли хороший знак для «пробужденной Германии» — эта постоянная обращенносьт к 1914 году. «Карл XII шел через Полтаву», — вспоминается знаменитая реплика Балашева Наполеону на его вопрос о путях к Москве.

Описание национал-социалистической среды было бы неполно без упоминания о деревне. Конечно, главной опорой движения служили города. Но за последние годы, когда партия вырастала в первоклассную силу общегосударственного масштаба, внимание вождей обратилось и к деревне.

Центральной фигурой германского земледелия доселе остается мелкий собственник: владения, превышающие 100 гектаров, занимают менее четверти всей земёльной площади, владения свыше 500 гектаров — не более одной десятой. Около 60 % хозяйств относятся к наиболее мелким (менее 2 га), около 35 % могут считаться средними (от 2 до 20 га) и около 5 % вышесредними (от 20 до 50 га). «Самостоятельных» крестьян-собственников в Германии больше двух миллионов. Если сравнить данные 1907 и 1925 годов, то легко установить, что концентрационных тенденций в области земельного владения не наблюдается, скорее, напротив. Хозяйство крестьянина самостоятельно, свободно, интенсивно, проникнуто «деловым духом»: мелкая буржуазия, миттельштанд. Крупнокрестьянские хозяйства издавна жаловались на «скудость рабочих рук», недостаток батраков.

До последнего времени преобладающим влиянием среди германского крестьянства пользовался Landbund, аграрная организация, связанная с национальной партией и руководимая помещиками, но включающая в свой состав самые разнообразные слои деревни, вплоть до сельскохозяйственных рабочих, как бы назло классовым перегородкам. Экономический кризис не мог не отозваться на положении крестьянства, нищавшего, разоряемого налогами, должавшего банкам и постепенно терявшего терпение. Появляются признаки расслоения деревни. Распадаются средние сельскохозяйственные предприятия, экономически наиболее плодотворные, растет число карликовых хозяйств с площадью меньше гектара. В 1929–1930 годах обозначилось новое крестьянское движение Landsvolksbewegung, с туманной, путаной идеологией, но ясными жестами деревенского недовольства и недружелюбия к городу; эмблемой своей оно выбрало черный флаг с вышитыми на нем белым плугом и красным мечом. И коммунисты, и наци поспешили заняться этим полуанархическим, нутряным движением. Первые стремились всеми способами растолковать деревенским массам, что единственный выход для германского крестьянства — это союз с рабочим классом под знаменем социальной революции. Вторые направили в деревню целый поток агитаторов и даже террористов, получивших задание насилиями над локальными недругами населения поднять престиж партии в глазах недовольных крестьян; и через некоторое время руководство движением в ряде местностей перешло к гитлеровцам. Само собою разумеется, что агитаторы обещали беспощадную борьбу против ипотек, процентов, низких цен и не скупились на лозунги: «каждому трудящемуся земледельцу — полный продукт труда», «все, что природа дает народу, принадлежит ему» и т. д. Боевой национализм гитлеровцев, с своей стороны, приходился по душе воспитанной в истовых традициях, психологически консервативной крестьянской массе Германии. Не отталкивал ее и расистский антисемитизм. При таких условиях и здесь нелегко было коммунистам конкурировать с растущим фашистским влиянием. В южных государствах довольно прочные позиции занимал в деревне католический центр.