Чтение онлайн

В области экономической правительство, демонстративно высказавшись против «государственного социализма» и за неограниченную частную инициативу, разрабатывало программу, проведенную затем в порядке чрезвычайного президентского декрета от 4 сентября. Согласно этой программе, в интересах оживления производства, выпускаются особые «налоговые боны», которые государство обязуется принимать в уплату налогов будущего пятилетия и которыми уплатившие налоги промышленники могут финансировать свои предприятия и операции; «в целях сокращения безработицы» разрешается понижать уровень заработной платы; если, мол, таким образом удастся предоставить работу части безработных, а кризис начнет изживаться, должно произойти общее улучшение хозяйственной обстановки. Эта экономическая программа являлась по существу своему «спекуляцией на улучшение» в близком будущем мировой хозяйственной ситуации и в то же время своеобразной попыткой «навертывания конъюнктуры». Реально и сегодня она ложилась дополнительным бременем на плечи трудящихся. В широких массах она была встречена враждебно. В области аграрной политики правительство, всецело и всемерно охраняя интересы юнкеров, проводило жесткий аграрный протекционизм. При этом казна не останавливалась перед затратами и на прямые субсидии прогорающим прусским помещикам (Osthilfe). Правительственная пресса откровенно подчеркивала, что задачей кабинета является «реконсолидация буржуазного режима в Германии», санирование старых правящих классов.

Выборы 31 июля, дав гитлеровцам 230 мест в палате вместо прежних 107, все же не принесли им абсолютного большинства (37, а не 51 %). Результаты кампании были достаточно показательны. Страна послала в парламент отрицателей парламента по преимуществу: из 607 голосов 319 принадлежало право-левой «коалиции ненавистей» — гитлеровцам и коммунистам, открытым врагам Веймара. Средние партии неотвратимо таяли, зато фланги росли и крепли; на парламентских скамьях рассаживались легально депутаты гражданской войны. Правительство, поддерживаемое лишь националистами, не собрало в палате и полсотни голосов. «Покатый живот старика Гугенберга, — констатировал на митинге Геббельс, — малоустойчивая база для правительства, желающего жить и действовать».

Начались переговоры о составе правительства. Гитлеру предлагали войти в кабинет фон Папена: на этот случай ему был обещан пост вице-канцлера, а его политическим друзьям уделялось несколько не первосортных портфелей. Гитлер ответил требованием предоставить ему «всю полноту власти и ответственности»; иначе он перейдет в оппозицию. Его вдохновлял пример Муссолини. Но ему не хватало похода на Берлин. Президент «очень категорически», как заявляло официальное сообщение, отклонил его домогательства, заявив, что президентский кабинет не должен быть партийным; если же г. Гитлеру угодно перейти в оппозицию, то пусть он ведет ее «рыцарски», памятуя о благе фатерланда. На этом переговоры прервались, к удовлетворению Гинденбурга, в старомодной душе которого образ шумливого уличного вожака не вызывал никаких симпатий: «пока я президент, — будто бы объявил он своей свите, — этому ефрейтору не бывать канцлером». Его старым сердцем крепко овладел фон Папен, политик приятный во всех отношениях, и кабинет баронов оставался у власти в неприкосновенности.

Раздраженный и «разыгранный» вчерашними союзниками, фашистский вождь облачается в мантию парламентского легализма и начинает флирт с католическим центром на предмет совместной оппозиции правительству и создания парламентского большинства. Если в союзе с Гугенбергом он опрокидывал Брюнинга, то почему же теперь в союзе с Брюнингом не попытаться низложить олигархию Гугенберга-Папена? Таковы фигуры политической кадрили, которой тема — борьба за власть.

В стране вновь оживился террор, и коричневый дом не торопился призвать свои штурмовые отряды к умеренности: очевидно, «легализм» наци имеет свои пределы. Правительство, после некоторых колебаний, издало 9 августа чрезвычайный указ, угрожавший смертной казнью за акты политического террора. Вскоре на основании этого указа трибунал в Бейтене вынес пятерым гитлеровцам смертный приговор за зверское убийство коммуниста. Приговор этот, пусть не приведенный в исполнение и впоследствии смягченный, вызвал оглушительный шум в расистских кругах. «Убитый, — возмущалась гитлеровская пресса, — сугубый подчеловек (zwiefacher Minusmensch): поляк и коммунист, и впрямь слишком долго злоупотреблявший правом жить на немецкой земле. Дело идет о жизни и смерти германской нации». Сам вождь ответил на приговор горячей приветственной телеграммой приговоренным и громовым воззванием, направленным против правительства Папена. «Всякий, у кого есть чувство чести и свободы нации, — писал Гитлер, — поймет, почему я отказался войти в это буржуазное правительство. Правосудие г. фон Папена кончит тем, что будет приговаривать к смерти тысячи национал-социалистов. Неужели моим именем хотели прикрыть эти методы, меченные смертью, являющиеся вызовом всей нации? Господин фон Папен, я не признаю вашей кровавой объективности. Национальной Германии я желаю победы, а ее врагам марксистам гибели. Но я не могу стать палачом борцов за свободу немецкого народа. Этот акт окончательно определяет наше отношение к нынешнему кабинету. Мы освободим национальную идею от этой объективности, которая ее удушает. Бейтенский приговор вскрыл истинный характер этой объективности: она направлена против национальной Германии». Этим воззванием явно поощрялись дальнейшие подвиги дружинников. Вместе с тем, оно ярко свидетельствовало о температуре создавшейся обстановки.

Канцлер в своей речи на съезде вестфальских крестьян в Мюнстере поднял брошенную перчатку. Обстоятельно изложив доктрину правительства, идеологию «охранительного духа» и «служения Богом установленному порядку», оратор обратился к злобе дня. «То с той, то с другой стороны, — сказал он, — хотят извергнуть политического противника за пределы национального общения и закона. В политической борьбе оправдывают убийство, безнаказанное уничтожение врага. «Объективность» становится бранным словом. Воспротивиться этому упадку политической морали — долг государственной власти. Право не есть лишь орудие классовой или партийной борьбы. Эту марксистскую концепцию я отвергаю даже тогда, когда она выдвигается национал-социалистами. Она оскорбительна для христианской и для немецкой идеи права. Неистовство, которым дышат воззвания национал-социалистического вождя, плохо согласуется с его притязаниями на правительственную власть. Меньшинство, идущее за его знаменами, он не вправе выдавать за всю немецкую нацию, а на всех остальных немцев смотреть как на диких зверей. Если сегодня я выступаю против Гитлера за правовое государство, за национальное единение, за порядок в ведении государственных дел, то этим самым именно я, вопреки ему, — преследую цель, которою вдохновлялись миллионы его сторонников в течение ряда лет в своей горячей борьбе против засилья партий, произвола и несправедливости… Я твердо решил загасить факел гражданской войны и положить конец этому состоянию беспорядка и политических насилий, столь мешающих положительной работе, в которой — единственная задача государства».

Он очень выразителен, этот публичный диалог двух центральных фигур правой Германии, которые еще так недавно братались в Гарцбурге и которым вскоре снова придется встретиться на узкой тропинке власти! Теперь они решительно разошлись. И, разойдясь, самоопределяются: как они различны! В одном — старая Пруссия Гогенцоллернов, немецкого Бога и отборной знати, законченный лик старого порядка. В другом — послевоенная Германия среднего класса с ее страстями и тупиками, общественными противоречиями и политической путаницей, полная злобы, лишений, метаний и надежды на лучшее будущее. В первом — старая культура, застывшая монументом. Во втором — новое варварство, глядящее хаосом. Их объединяет любовь к отечеству. Их разделяют — время, социальный стиль, жизненные интересы. Текущие события, капризы исторических минут их то сводят, то вновь разводят.

Августовский обмен воззваниями — знаменует разрыв. На путях наличного соотношения парламентских сил — выхода нет: рейхстаг не способен стать арбитром, у него нет мнения, он состоит из одних меньшинств, бессильных создать большинство. Приходится снова прибегнуть к «неподвижному полюсу» конституции, к «бронзовой скале» — к президентской прерогативе.

12 сентября рейхстаг был распущен. Его последнее заседание, столь же бурное, сколь сумбурное, прошло в атмосфере явной враждебности не только левых и центра, но и фашистского крыла к правительству. После того, как премьер, не добившись слова от председателя палаты национал-социалиста Геринга, бросил указ о роспуске на председательский столик, палата успела еще проголосовать предложение коммунистов о недоверии кабинету и принять это предложение 513 голосами против 42. Ученым государствоведам предоставлялось ломать головы над юридическим смыслом казуса. Политически фон Папен получал отсрочку. Он ее использует для довольно бурной деятельности, неизменно верной интересам аграрной и промышленной плутократии.

Избирательная кампания прошла достаточно оживленно, хотя страна уже начинала уставать от урн. На выборах 6 ноября наци потеряли больше двух миллионов голосов, — симптом тревожный для массовой партии. Несколько усилились националисты. Республиканская «государственная партия», имевшая в Учредительном Собрании 75 голосов, теперь растаяла до двух мандатов: мелкая буржуазия радикализировалась — главным образом направо. Но, с другой стороны, заметно усилились коммунисты, получившие 100 мест вместо 89, при уменьшении общего числа депутатов с 607 до 583 (вследствие сокращения количества голосовавших на выборах): рабочие и безработные радикализировались — налево. Новый рейхстаг в смысле «положительного большинства» казался еще более безнадежным, чем прежний. Конституционное средоточие антиконституционных сил, диковинное сборище элит враждующих станов, воплощенное самопротиворечие и самоотрицание, — он был способен лишь отвергать правительства, но не создавать или поддерживать их. Он объединялся лишь в отталкиваниях. Ни одна власть не могла собрать в нем большинства, словно специально для того, чтобы поглубже опорочить систему демократического парламентаризма в условиях создавшейся обстановки, в атмосфере больной, социально балканизированной страны.

17 ноября кабинет фон Папена, провалившийся на выборах, нехотя подал в отставку, дабы соблюсти конституционные аппарансы и уступая сложным верхушечным интригам. Снова начались политические свидания и официальные переговоры. Снова Гитлер настаивал на канцлерстве и полноте власти, и снова получил отказ: президентский кабинет не может возглавляться партийным вождем, а парламентский должен собрать большинство в палате. Впрочем, даже если Гитлер и соберет его, Гинденбург все же бронирует за собой министров иностранных дел и рейхсвера. Эти условия, отклоненные Гитлером, выглядели достаточно красноречиво. Плебейский вождь явно пугал патрициев Рура и Восточной Пруссии. Классиков государственности шокировал демагогический модернизм. Вышколенные дипломаты ужасались азартной кустарщине фашистских угроз по весьма рискованным международным адресам. Гитлер не оставался в долгу: «правительство, слишком очевидно носящее на себе печать довоенных времен, способно привести Германию лишь к абсолютной международной изоляции».

Национал-социалисты заявили, что станут в оппозицию ко всякому правительству, кроме своего собственного. Это означало, что парламентарный кабинет немыслим: коричнево-красная коалиция ненависти опять составляла «отрицательное большинство» рейхстага. Оставался единственный выход: снова президентский кабинет.

Сам президент желал восстановить фон Папена, но его окружение признало перемену канцлера необходимой — в интересах хотя бы внешнего и временного «замирения» обстановки. Канцлером стал генерал фон Шлейхер, министр рейхсвера. Рейхстаг, не вотируя ему ни доверия, ни недоверия, «молчаливым большинством» одолжив ему, да и себе, передышку, разошелся на каникулы, в сущности, и не сходясь.

Было общим мнением, что в лице Шлейхера на германский политический небосклон восходит звезда первой величины. Этот человек словно был создан для легенды. Законченный тип генерала-политика, он проделал быструю военную карьеру, приведшую его на пост главы рейхсвера. Несмотря на свое военное воспитание и образование, он, видимо, вдохновлялся больше образом Бисмарка, нежели Мольтке. Бывший гвардеец, свой человек и у Гинденбурга, и, как говорили, даже у кронпринца, он в то же время проявлял значительную чуткость к эпохе, к ее большой социальной теме. Энергию и волю он удачно совмещал с умом и политической гибкостью. Он слыл всеведущим и вездесущим. Молва называла его закулисным свергателем и поставщиком министров. Сам он никогда не уставал подчеркивать свое полное равнодушие к политике: он солдат, только солдат. Его дело — рейхсвер, служащий нации, а не партиям, и «не призванный охранять классы и их интересы, равно как защищать отжившие хозяйственные формы» (из речи 26 июля 1932 г.). Ион упорно при этом повторял, что власть не может держаться только на штыках. В кабинете Папена он сумел окружить себя выигрышной тенью. Утверждали, что он себя готовит в преемники Гинденбургу. Любители истории старались разглядеть в нем черты Бонапарта XX века.