Герои и антигерои Отечества (Сборник)
Шрифт:
— Чисто сделано, — сказал он подчеркнуто небрежным тоном чекистам. Разрешите продолжать завтрак?
Преступления Савинкова были широко известны. О них много писалось в советской и зарубежной печати, причем сам Савинков в статьях, дневниках, повестях и романах, не стесняясь, поведал миру о своей подрывной и террористической деятельности против Советского государства. Крупные судебные процессы над савинковцами, прошедшие в СССР в 1921–1924 годах, разоблачили Савинкова как платного агента нескольких империалистических разведок.
К удивлению Запада, Савинков не отрицал обвинений. Не пытался прятаться в эсеровские «кусты», рядиться в пресловутые ризы «народовластия». Мучительно рассказывал суду о том, что белое движение направлено против трудящихся, а иностранные империалисты, поддерживая и финансируя русскую контрреволюцию, преследуют свои собственные цели, идущие вразрез с интересами России, а на него и ему подобных «вождей» смотрят как на своих покорных слуг. «Кто платит — тот заказывает музыку».
Савинков рассказал суду, как военный министр Англии Уинстон Черчилль, ткнув пальцем в обозначенное на карте расположение войск Деникина, сказал:
— Вот это моя армия!
ИЗ СТЕНОГРАММЫ СУДЕБНОГО ПРОЦЕССА НАД САВИНКОВЫМ:
— Вы что-нибудь ответили на эту фразу?
САВИНКОВ: Я ничего не ответил… Я хотел выйти, но тогда представил себе, что вот я сижу в Париже, а там, на далеком фронте, русские добровольцы (белогвардейцы. — Н. К.) ходят разутые, и, если я хлопну дверью, выйду со скандалом из этого кабинета, они будут ходить без сапог.
Далее материал будет даваться под заголовком: «Из стенограммы судебного процесса».
— Что вы еще можете сказать о целях «союзников»?
САВИНКОВ: Англичане очень упорно, очень много говорили со МНОЙ о том, что желательно образовать «независимый» юго-восточный союз из Северного Кавказа и Закавказья. Союз этот должен быть только началом. К нему должны присоединиться Азербайджан и Грузия. Я в этом чувствовал запах нефти… Они хотели видеть Россию истощенной, разоренной, своей колонией.
Савинков признал (в который раз!), что его борьба с Советской властью субсидировалась иностранцами. Он прямо заявил:
— Без опоры на иностранцев мы воевать не могли.
Кто снабжал Бориса Савинкова в 1918 году деньгами? Кто помогал ему вербовать разбойничье воинство? Французский посол Нуланс первым проявил «милосердие» к террористу и выдал ему 2,5 млн. рублей за организацию кровавой авантюры в Ярославле. Будущий президент Чехословакии, «гуманный» Массарик выделил для Савинкова 200 тысяч рублей. Выделил с оговоркой: «Непременно для террористической борьбы…»
ИЗ СТЕНОГРАММЫ СУДЕБНОГО ПРОЦЕССА:
САВИНКОВ: Я думаю, что все иностранцы, каковы бы они ни были в этом отношении, равны, — что Пуанкаре и Мильеран равны Эррио, что Черчилль и Ллойд Джордж равны Макдональду, а Муссолини — Пилсудскому. Все они очень приветствовали ослабление России, этим, собственно, и объясняется их политика по отношению тех, кто борется с большевиками.
Я это утверждаю и очень буду счастлив, если когда-нибудь Советской власти удастся предъявить им счет. Пускай за все заплатят.
…Не оспаривая своей враждебной деятельности против Советской страны (с фактами спорить трудно), Савинков вместе с тем попытался найти себе оправдание с точки зрения нравственности и морали. «Я, Борис Савинков, патетически восклицал он, — бывший член боевой организации ПСР, друг и товарищ Егора Созонова и Ивана Каляева, участник убийства Плеве и великого князя Сергея Александровича, участник многих других террористических актов, человек, всю жизнь работавший только для народа и во имя его, обвиняюсь ныне рабоче-крестьянской властью в том, что шел против русских рабочих и крестьян с оружием в руках. Как могло это случиться?» Ни больше ни меньше — «слуга народа», всю жизнь работавший только для народа! А на кого списать разоренные села, города, сотни убитых партийных и советских работников, повешенных на телеграфных столбах рабочих и крестьян, взорванные мосты, эшелоны с продовольствием, разрушенные заводы и фабрики? Все эти действия террорист-литератор, квалифицировал не как тяжкие преступления, а как свои личные «прегрешения», «ошибки», да еще несознательные!
САВИНКОВ: Моя невольная вина перед русским народом, вольной вины за мной нет.
В показаниях Савинков пытался объяснить, почему стал бороться против новой власти. Во-первых, по своим убеждениям он пусть плохой, но эсер. Следовательно, обязан защищать Учредительное собрание. Во-вторых, думал, что преждевременно заключенный Брестский мирный договор гибелен для России. В-третьих, ему казалось, что если не бороться с коммунистами демократам, то власть захватят монархисты. И, в-четвертых, кто мог бы в 1917 году сказать, что русские рабочие и крестьяне пойдут за РКП(б)? Он-де разделял распространенное заблуждение, что Октябрьский переворот не более как захват власти горстью смелых людей, захват, возможно, только благодаря слабости и неразумению Керенского.
САВИНКОВ: Будущее мне показало, что я был неправ во всем. Учредительное собрание выявило свою ничтожность. Мир с Германией заключила бы любая дальновидная власть. Коммунисты совершенно разбили монархистов и сделали невозможным реставрацию в каком бы то ни было виде. Наконец, — это самое главное, — РКП(б) была поддержана рабочими и крестьянами России, т. е. русским народом.
Кличка «театральный» была дана Борису Савинкову еще полицейскими филерами в 1906 году. Луначарский, зная или не зная об этом, метко назвал знаменитого террориста «артистом авантюры». В статье под таким названием он писал: «Я не знаю, всегда ли он играет роль перед самим собою, но перед другими он всегда играет роль… Савинков влюбился в роль „слуги народа“, служение которому, однако, сводилось к утолению более или менее картинными подвигами ненасытного честолюбия и стремлению постоянно привлекать к себе внимание…»
В показаниях Савинков не жалел красок, чтобы предстать в образе эдакого разочарованного, не понятого ни белыми, ни красными, ни эсерами, ни коммунистами, всегда и во всем сомневающегося романтика, стоявшего выше грязных и кровавых дел, творимых его приспешниками, — близкими и дальними. Если верить Савинкову, то монархисты, все правые партии ненавидели его, не доверяли ему, всеми способами, вплоть до покушения, старались от него избавиться.
Вполне возможно, что некоторым из соучастников Савинкова по общей борьбе против Советской власти бывший эсер казался даже слишком «левым». Важно другое. Может ли представитель мелкобуржуазной партии, мелкобуржуазной контрреволюции, какова бы ни была его личная смелость и честность, дерзнуть сознаться в подлинной, а не мнимой правде? Может ли эсер, да еще такой закваски, как Савинков, отказать себе в удовольствии покуражиться, поломаться, вести дьявольскую игру в прятки с самим собой? И вот начинается игра. Основной мотив известен: все виноваты в преступлениях Савинкова, кроме него самого. Правда и то, что он не отрицает, что делал пакости, совершал кровавые оргии, толкал на злодеяние десятки тысяч людей. Но все это, видите ли, внешние факты. Они лежат на поверхности — грубая действительность. Утонченная мысль интеллигента-эстета Савинкова не придает им значения. С его утонченной точки зрения эстета совсем не эти объективные поступки, решающие судьбу конкретных людей, важны, а чувства и настроения самого Савинкова, его переживания, его «-вера» и «доверие», его «шатания», его трагедия «белая» и трагедия «зеленая», его разочарование «белое» и разочарование «зеленое».
Заветным словесным коньком Савинкова являлась его «любовь» к крестьянству. Это она, видите ли, заставила его заблуждаться, жертвовать всем и всеми. Во имя мужика он, Савинков, готов был шествовать по колено в мужицкой крови.
Как человек наблюдательный, Савинков не мог не видеть подлинное отношение крестьянских масс к вождям контрреволюции.
ИЗ СТЕНОГРАММЫ СУДЕБНОГО ПРОЦЕССА:
САВИНКОВ: Я помню, как зашел в белорусскую деревню, где-то в лесу, ко мне подошли крестьяне… Я задал такой вопрос: «Врангеля вы знаете?» Имейте в виду, что я-то во Врангеля верил, во Врангеля эмиграция верила, во Врангеля иностранцы верили. Я помню, стоял там седой старик, посмотрел и говорит: «Как же, Врангеля знаю». «Что же вы думаете о нем?» Он махнул рукой и говорит: «Пан…»
И тогда для меня совершенно и безусловно стало ясно, что Врангеля нет.
Тогда Савинков задал старику другой вопрос: «А Керенского помните?»
— Да, — ответил старик. — Помню.
— К Керенскому как вы относитесь?
Старик тоже махнул рукой и сказал:
— Пустозвон.
— И не то меня ранило, — говорил Савинков, — что я шел походом, что я посылал русскую пулю и надо мной свистели тоже русские пули, — меня глубочайше, до конца ранили вот эти беседы с крестьянами.
И что же? Савинков после этого сложил оружие? Прекратил борьбу против Советской России? Примирился с русским мужиком? В легкой, поистине космической фантазии Савинкова это примирение достигается очень простыми, немудреными средствами. Классическим в этом отношении является диалог, происшедший между председателем суда и подсудимым:
— В программе «Союза защиты родины и свободы» говорится не об Учредительном собрании, а о создании твердой власти?
САВИНКОВ: Да!
— Вы стояли за диктатуру?
САВИНКОВ: Да!
— За диктатуру кого?
САВИНКОВ: Это оставалось невыясненным…
В программе «Союза» все было расписано как по нотам. С дьявольской последовательностью был разработан план восстания в Ярославле, Рыбинске, Муроме, Костроме. Чрезвычайно тщательно велась подготовка к покушению на В. И. Ленина и других лидеров большевистской партии и Советского правительства. Добросовестно поддерживалась связь с французской военной миссией, с эсеровской боевой организацией, с «персонально входившими» в «Национальный центр» меньшевиками. И всю эту огромную организаторскую работу проделывал Савинков. Даже для писания статей в «Русских ведомостях» находил время. А вот на суде, чтобы ответить на простой вопрос, чья готовилась диктатура мужика или помещика, — у Савинкова не нашлось времени — всего одной секунды.
УЛЬРИХ просит Савинкова подробнее рассказать относительно восстания в Ярославле. Рыбинске и Муроме.
САВИНКОВ: Вы задаете мне вопрос, на который очень печально отвечать…
Долго молчит. У писателя-террориста, еще недавно бряцавшего отточенной фразой, не находится слов. Факты преступных действий давили его, они незримо присутствовали в зале суда, занимая место за столом обвинения. Признание фактов освободило его от фарисейства, беспардонности, лжи и клеветы.
План вооруженного захвата Ярославля, Рыбинска и Мурома принимался Савинковым под прямым нажимом французского посла Нуланса, который стремился облегчить высадку англо-французского десанта в Архангельске и последующего продвижения к Москве. Непосредственное руководство мятежами должны были осуществлять ставленники Савинкова: в Ярославле — полковник Перхуров, в Рыбинске — полковник Бреде, в Муроме — меньшевик доктор Григорьев.
В ночь на 6 июля 1918 года Савинков дал сигнал полковнику Перхурову начать выступление в Ярославле, а 7 и 8 июля, по его же распоряжению, произошли контрреволюционные мятежи в Рыбинске и Муроме. Ключом к успеху мятежа являлся Рыбинск. Здесь находилось много артиллерии. Без ее захвата нельзя было рассчитывать на серьезный успех победы в Ярославле и Муроме. Захват Рыбинска являлся главной боевой задачей «Союза защиты родины и свободы». Именно в Рыбинск для общего руководства мятежом и направился Борис Савинков.
Честолюбивые и далеко идущие планы Савинкова провалились. В Рыбинске он первым потерпел сокрушительное поражение. Муром мятежники оставили через сутки. В Ярославле продержались больше, но в конечном итоге через 16 дней и этот город вновь стал советским.
Савинков и его клика позорно побежали. С документами на имя члена большевистской партии Борис Викторович отправился в Казань — условленное место сбора участников «Союза защиты родины и свободы» на случай поражения мятежников. В пути Савинкова арестовали. Но вскоре его освободил председатель Ядринского городского Совета, оказавшийся в данном конкретном случае самым настоящим ротозеем и простофилей.