Герои и антигерои Отечества (Сборник)
Шрифт:
Ходатайство Военной коллегии Верховного Суда СССР было удовлетворено. Президиум ЦИК СССР постановил:
«…Удовлетворить ходатайство Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР и заменить осужденному Б. В. Савинкову высшую меру лишением свободы сроком на десять (10) лет».
Савинков заслушал приговор внешне — бесстрастно. В зале суда находились супруги Дикгоф-Деренталь. Савинков, обычно обменивавшийся с ними приветствиями, на этот раз не глядел в их сторону. Дикгоф-Дерентали напрасно пытались ободрить его всем своим видом, взглядом, жестами. Он на это никак не реагировал. Лицо казалось неподвижным, глаза как-то отрешенно смотрели в пол.
Процесс проходил в накаленной атмосфере. Буржуазная пресса неистовствовала. Не считалась ни с какими реальными фактами. Надрывно кричала на страницах газет и журналов о том, что суд над Савинковым не более как спектакль, инсценировка, а сам обвиняемый — слепое орудие коммунистической пропаганды. Другие газеты выставляли Савинкова жертвой большевистского режима, страдальцем за демократические идеалы Запада, уверяли, что вместо Савинкова на скамье подсудимых — двойник, а если не двойник, то Савинков предварительно «обрабатывается» врачами-чекистами. На период пребывания в зале суда ему делаются какие-то специальные уколы, и он говорит то, что от него требует обвинение. Савинков — «кавалергард революции» — верен идеалам народовластия, он — герой и знамя всей белой эмиграции за рубежом.
На Западе раздавались такие голоса, которые неистово обвиняли и клеймили советские органы правосудия «в чрезмерной жестокости», «в отсутствии гуманности и снисхождения» к «независимому социалисту», «борцу» за крестьянские права. Десять лет, по мнению «доброжелателей» Савинкова, срок слишком большой и несправедливый. Советская власть отказала «сильной личности» в возможности загладить свою вину перед трудящимися массами, ради которых Савинков столько перенес лишений, ради которых он полностью раскаялся и разоружился, поднял белый флаг.
Так ли это было на самом деле? Удалось ли судебному процессу полностью раскрыть все факты многочисленных преступлений Б. Савинкова против народа? Нет, к сожалению, не удалось. На суде, оказывается, он ни словом ни обмолвился о своих преступных сношениях с английской разведкой, о контактировании своих планов с агентом «Интеллидженс сервис» Сиднеем Рейли (Розенблюмом) и «дипломатом» Локкартом.
Впоследствии, в материалах английского Форин-офиса, обнаружили доклады Локкарта и других «союзных дипломатов» о работе в Советской России. В них неопровержимо подтверждены тесные связи Локкарта и его соучастников с Борисом Савинковым. Разведывательные органы империалистической Антанты непосредственно участвовали в организации и финансировании антисоветских заговоров и мятежей против России. Подтверждение тому — телеграмма Локкарта от 26 мая 1918 года в Форин-офис: «Сегодня я имел продолжительный разговор с одним из агентов Савинкова. Этот человек — я знаю его в течение многих лет, и ему можно абсолютно доверить — заявил, что контрреволюционные планы Савинкова всецело рассчитаны на осуществление союзной интервенции. Французская миссия полностью поддерживает эти планы и заверяет (Савинкова) в том, что решение об интервенции полностью принято. Савинков предлагает убить всех большевистских лидеров в тот момент, когда высадятся союзники, и сформировать правительство, которое в действительности будет военной диктатурой». Локкарт далее сообщал, что Савинков предлагал ввести в это «правительство» генерала Алексеева, адмирала Колчака, бывшего царского министра Сазонова, лидера кадетов Кишкина, эсера Авксентьева и себя.
На суде Савинков путано рассказал о своем пребывании на Дону в конце 1917-го и начале 1918 года. Документы же свидетельствуют, что он активно сотрудничал с генералами Алексеевым, Корниловым, Калединым. Убеждал их в необходимости расширить и ужесточить вооруженную борьбу, помогал формировать белую добровольческую армию. Предпринял даже попытку привлечь на сторону контрреволюционного казачества… Г. В. Плеханова, посадить его за один стол с Корниловым, Калединым и Красновым.
— Я сорок лет своей жизни отдал пролетариату, и не я его буду расстреливать, если даже он идет по ложному пути, — заявил Плеханов. — И вам не советую этого делать.
Р. М. Плеханова писала:
«Для серьезного, вдумчивого деятеля, действительно „ценящего“ мнение Плеханова, эти слова были бы предупреждением и заветом. На Б. В. Савинкова они не подействовали, — он остался при своем глубоком непонимании Плеханова. Он не понимал его истинного отношения к себе…»
Из письма Р. М. Плехановой в редакцию «Известия ВЦИК» от 4 сентября 1924 года.
В показаниях Б. В. Савинкова, опубликованных в № 196 «Правды», сказано: «Я получил задание от Донского гражданского Совета переговорить с некоторыми лицами, ну… (маленькая заминка) с Плехановым о том, что, может быть, они войдут в Донской гражданский Совет…»
Я крайне удивляюсь забывчивости и легкомыслию этого раскаивающегося вождя белогвардейского движения.
…Плеханов всегда и неизменно отстранял всякое практическое предложение, с которым к нему обращался Савинков. Так было в апреле месяце 1917 года, когда он явился к Плеханову с предложением войти в редакцию затеваемой им ежедневной газеты. Георгий Валентинович сказал мне после ухода огорченного Савинкова: «Не желаю быть редактором органа перепугавшейся мелкой буржуазии». Такой же отказ от участия в проектированном Б. В. Савинковым и Е. А. Ляцким органе продиктовал мне Георгий Валентинович Плеханов в сентябре 1917 года, в эпоху демократического совещания.
Каким образом после этих фактов Б. В. Савинков зимой 1918 года мог оставаться в заблуждении относительно Плеханова и его отношении к Б. В. Савинкову и его затеям, что зимой 1918 года, когда последний по приезде в Петроград через одного из своих близких добивался свидания с тяжкобольным Плехановым, считали себя вправе ответить решительным отказом.
2 сентября 1924 года.
Москва.
Прошу газеты, поместившие у себя судебные отчеты по делу Савинкова, перепечатать настоящее письмо.
По поводу исповедальных и нелицеприятных показаний Савинкова больше других неистовствовали его прежние друзья и сподвижники, с которыми он шел рука об руку много лет.
В тот период мнение Савинкова было для них всегда свято и непререкаемо, считалось законом. Перед авторитетом Савинкова все они преклонялись, а в личном, близком окружении — раболепствовали. За глаза свирепо завидовали удачливости и везению террориста. Теперь же дружно и неистово обливали его грязью, сравнивали бывшего кумира с Иудой, грозили расправой на судебном процессе. И это не были пустые слова. Потребовались энергичные меры ВЧК по охране и Савинкова, и самого хода процесса.
И все же смерти Савинков не избежал: 7 мая 1925 года он покончил жизнь самоубийством…
Савинков обратился к Дзержинскому с письмом относительно своего досрочного освобождения. Утром был весел. Энергичен. Шутил с чекистами, выводившими его на прогулку. Ничто, казалось, не предвещало беды. На какое-то время охрана оставила Савинкова в комнате без оконных решеток, и он выбросился из окна пятого этажа прямо во внутренний двор тюрьмы. Врачи констатировали моментальную смерть…
Что толкнуло Бориса Савинкова на этот крайний шаг? Прошлое ли довлело над ним тяжким грузом? Не давало покоя? Подтачивало больную психику и расшатывало нервы? Возможно и другое. Мог ли он примириться с лишением свободы на столь длительный срок? Рассчитывал, что люди сразу простят все его кровавые преступления и он получит свободу. Или осознал, что после освобождения не может «вписаться» в панораму новой России? Или, быть может, в нем все-таки победил прежний Савинков — «артист авантюры», «независимый социалист», лидер «белой» и «зеленой» эмиграции? Или восторжествовало сиюминутное желание эффектно уйти с «поля боя» непобежденным и загадочным? А может, ему «помогли»?
В жизни Савинкова самый частый знак не восклицательный, а вопросительный. Грех ли свершенное убийство? Костры? Пытки? Казни? Но ведь в ответ! Ради России! Какой России? Этого не знал ни сам Савинков, ни его разношерстное террористическое воинство. Савинков не задумывался, что люди могут жить, не убивая, не расстреливая, не вешая, не проливая безоглядно крови безвинных… А когда задумался — перед ним разверзлась бездна…
Вячеслав Забродин
Демон революции Троцкий
Беседа с Д. А. Волкогоновым и малоизвестные документы и приказы Председателя РВСР Л. Д. Троцкого
— Дмитрий Антонович, хотелось бы начать нашу беседу с такого вопроса. Выяснение подлинной исторической роли Л. Д. Троцкого в нашей революции, гражданской войне, борьбе за власть в ЦК РКП(б) в 20-х годах для Вас связано с установлением истины об этом человеке или прежде всего с желанием ярко показать одного из наиболее серьезных политических противников И. В. Сталина? То есть Троцкий Вам нужен для Троцкого или Троцкий нужен для Сталина?
— Наше время возвращает нам много имен, которые мы открываем как бы заново. Это относится и к имени человека, которое существовало в нашем сознании как символ олицетворения самых отрицательных качеств: это и Иудушка, и шпион, и предатель, и контрреволюционер. Но история развивается по своим законам, рано или поздно обнажая истину. Так вот: личность Льва Троцкого (Лейбы Давидовича Бронштейна) — это личность очень крупного революционера и политика, причем не только российского, но и международного масштаба. На его жизненном пути было много ошибок, промахов, спадов, но у него было и немало подъемов, заслуг перед революцией. Я думаю, мы вообще не вправе так ставить вопрос: Троцкий… нужен для «показа» Сталина. Да, судьбы этих людей тесно переплелись, борьба между ними стала одной из драматических страниц в нашей истории, но сам по себе Лев Троцкий был настолько заметной личностью, что сейчас, на мой взгляд, речь не идет о том, реабилитировать его, как некоторые понимают, или не реабилитировать. Троцкий никогда не «исчезал» из нашей истории, чего, собственно, так добивался Сталин. Этого попросту не могло произойти. Диалектика того времени такова, что, по существу, я не побоюсь этого сказать, в Великой Октябрьской социалистической революции, в гражданской войне Троцкий был вторым человеком после Ленина. Именно поэтому он был, остается и всегда будет в истории нашей революции. Будет не в связи с кем-то, а самостоятельно и вопреки чьей-либо воле, различного рода конъюнктурным соображениям или веяниям. Это ведь только в Древнем Риме существовал закон об «Осуждении памяти»: кто не нужен был или не угоден — выбрасывался из истории. Мы ведь такой закон… не принимали. Более того, сейчас стремимся правдиво воссоздать свою недавнюю историю, извлечь из нее уроки на будущее.