Чтение онлайн

Царь Федор Борисович Годунов

Произошел государственный переворот: восставшие москвичи разграбили дворец царя, а всю семью Годуновых схватили и посадили под домашний арест – в бывшем доме знаменитого опричника Малюты (вдова Годунова, царица Марья Григорьевна, была дочерью Григория Скуратова-Бельского). 5 июня 1605 г. тело бывшего царя Бориса Годунова было «ради поругания» вынесено из Архангельского собора. В Москву прибыли князья Василий Васильевич Голицын и Рубец-Масальский с приказанием, чтобы были устранены все враги Дмитрия. Именно они спровоцировали убийство Федора Годунова и его матери царицы Марии Григорьевны 10 июня. Подробности преступления неизвестны. Кто говорил, что 16-летнего царя задушили подушками, кто – что схватили за детородные органы, и когда он упал, обессилев от боли, размозжили ему голову дубинкой. Мать бросилась защищать сына, и тоже была убита. Одна царевна Ксения уцелела – по слухам, подступавший к столице Дмитрий, узнав о красоте девушки, распорядился оставить ее в живых – для собственных утех. Так бесславно закончилось правление династии Годуновых.

Имущество Годуновых и их родственников – Сабуровых и Вельяминовых – было взято в казну, Степан Годунов убит в тюрьме, остальные Годуновы отправлены в ссылку в Нижнее Поволжье и Сибирь, С.М. Годунов – в Переславль-Залесский, где по слухам, был уморен голодом.

Дмитрию донесли, что Годуновы покончили с собой, приняв яд.

20 июня 1605 года в столицу вошел и сам Дмитрий. Сопровождавший его Богдан Бельский, поднявшись на Лобное место, снял с себя крест и образ Николы Чудотворца и произнес краткую речь: «Православные! Благодарите Бога за спасение нашего солнышка, государя царя, Димитрия Ивановича. Как бы вас лихие люди не смущали, ничему не верьте. Это истинный сын царя Ивана Васильевича. В уверение я целую перед вами Животворящий Крест и Св. Николу Чудотворца».

«Убийство Федора Годунова». Картина К.Е. Маковского

Лишь одно событие омрачило торжественный въезд: когда Лжедмитрий ехал по мосту в Китай-город, вдруг поднялся недолгий, но обильный пыльный вихрь, ослепивший людей, это было некоторыми принято за плохое предзнаменование.

Соратники торопили царевича с венчанием на царство, но он настоял на том, чтобы вначале встретиться с матерью – царицей Марией Нагой. За ней был отправлен будущий известный полководец князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, которому новый царь даровал польский титул мечника.

18 июля Марфа прибыла из ссылки, и встреча ее с «сыном» произошла в подмосковном селе Тайнинском на глазах огромного количества народа. По воспоминаниям современников, Дмитрий соскочил с коня и бросился к карете, а Марфа, откинув боковой занавес, приняла его в объятья. Оба рыдали, и весь дальнейший путь до Москвы Дмитрий проделал пешком, идя рядом с каретой. Царица помещена была в Кремлевском Вознесенском монастыре, царь навещал ее там каждый день.

21 (по другим данным 22-го или 30-го) июля Дмитрий короновался «венцом», приняв его из рук патриарха Игнатия [59] . В отличие от всех остальных коронационных церемоний в Московском царстве, порядок коронации Ажедмитрия I был тройной: традиционные шапку Мономаха и бармы в Успенском соборе возложил патриарх Игнатий, затем он же возложил австрийскую корону [60] , вручил скипетр и державу. И наконец, в Архангельском соборе в приделе Иоанна Лествичника возле гробов Ивана Грозного и Федора Ивановича вновь возложил на Дмитрия «царский венец», одну из царских корон – шапку Казанскую.

Враги уничтожены, годуновский ставленник патриарх Иов сведен с престола и заточен в монастырь, а на его место посажен признавший Дмитрия законным наследником новый патриарх – Игнатий. Мать Дмитрия, Мария Нагая (инокиня Марфа) прилюдно узнала в нем своего сына. И не было никого, кто усомнился бы в его царском происхождении…

Или были?

Буквально сразу после въезда Дмитрия в столицу, против него был составлен заговор. 23 июня 1605 г. по доносу купца Федора Конева «со товарищи» открылось, что против нового царя злоумышлял князь Василий Шуйский, распространявший по Москве слухи, что Дмитрия на самом деле является расстригой Отрепьевым и замышляет разрушение церквей и искоренение православной веры. Шуйский и его сторонники были схвачены, и царь Дмитрий предоставил судить заговорщиков общественному суду, на котором сам выступал обвинителем. По сохранившимся документам, царь был столь красноречив, и столь умело уличал Шуйского «в воровстве его», что суд единодушно приговорил изменника к смертной казни.

25 июня Шуйский был возведен на плаху, но приказом «царя Димитрия Ивановича» помилован и отправлен в ссылку в Вятку. Были казнены дворянин Петр Тургенев и купец Федор Калачник – последний, якобы, даже на плахе называл царя самозванцем и расстригой.

…Шло венчание на царство урожденного царя Дмитрия Ивановича. Царский дворец был разукрашен соответственно событию, путь от Успенского собора был устлан златотканым бархатом. Когда царь появился на пороге, бояре осыпали его дождем из золотых монет. И думал ли кто-нибудь среди ликующей толпы, что это не годуновское лихолетье закончилось, а началась чертова дюжина смутных лет братоубийственной гражданской войны и разорения хуже Батыева, и что только половина от оставшихся после Великого голода русских людей доживет до окончания Смуты в 1618 году. То есть только четверть от тех 10–12 миллионов, которые населяли страну при Иване Грозном…

С.Ф. Платонов хорошо резюмировал мнение исторической науки по отношению к царю Дмитрию Ивановичу: «Неизвестно, кто он был на самом деле, хотя о его личности и делалось много разысканий и высказывалось много догадок» [61] . Официозная версия о том, что Лжедмитрий I был «боярским сыном и беглым монахом Гришкой Отрепьевым» разделялась и разделяется далеко не всеми историками. И даже те, кто согласен с ней, имеют свой взгляд на суть дела. Например, некоторые, в том числе и С.М. Соловьев, считали Дмитрия самозванцем, который, однако, сам искренне верил в свое царское происхождение. А в 1864 году Николай Костомаров убедительно доказал, что Дмитрий I и Григорий Отрепьев являются разными лицами.

Но многие изначально были уверены, что Дмитрий действительно подлинный сын Ивана Грозного, которого спасли от убийц тайные сторонники. Так утверждал много лет проживший в России Жак Маржерет, а из историков XIX–XX веков – B.C. Иконников, A.C. Суворин, К.Н. Бестужев-Рюмин, К. Валишевский.

Несколько официальных версий, выдвинутых московскими властями – от Годунова до Шуйского и Романовых – в начале XVII века о тождестве Отрепьева и Дмитрия I имеют много слабых мест.

Кто занимал московский престол с июля 1605-го по май 1606 года – так и осталось загадкой.

Восторги по поводу «прямого» (подлинного) сына Ивана Грозного продержались недолго. Вскоре москвичи стали подмечать за Дмитрием Ивановичем разные неприятные мелочи: несоблюдение постов, ношение польской одежды, любовь к иностранцам. Новый царь стремительно терял популярность. А Василий Шуйский, прощенный Дмитрием и возвращенный с дороги в Вятку, среди надежных людей так прямо и сказал, что Дмитрий был посажен на царство с единственной целью – свалить Годуновых, теперь же пришло время валить и его самого. Шуйского можно было понять – из тех, кто претендовал на престол семь лет назад, практически никого не осталось, кроме него самого: Мстиславский умер еще при Борисе, ослепший Симеон ушел в монахи, род Романовых разгромлен, Годуновы мертвы. Горизонт чист – можно садиться на царство.

И для убийства «урожденного» царя Дмитрия Ивановича были наняты семеро стрельцов и набивший руку на Федоре Годунове дьяк Андрей Шерефединов. 8 января 1606 года они проникли во дворец, но были схвачены – все, кроме ловкого дьяка, которому удалось скрыться. Утром царь Дмитрий с Красного крыльца жаловался московскому народу на несправедливое отношение к нему, законному государю – и так удачно выступил, что народ сначала каялся и плакал, а потом голыми руками разорвал в клочья неудавшихся цареубийц.

Но завоеванная успешной риторикой популярность недолго сопутствовала Дмитрию. В апреле 1606 года в Москву прибыла его невеста, Марина Мнишек, а вместе с ней – более 2000 поляков: знатные паны со свитой, которые на своей родине не привыкли себе ни в чем отказывать. И в Москве вели они себя соответственно – как в завоеванном городе. Пан Стадницкий вспоминал: «Московитам сильно надоело распутство поляков, которые стали обращаться с ними, как своими подданными, нападали на них, ссорились с ними, оскорбляли, били, напившись до пьяна, насиловали замужних женщин и девушек» [62] .

Въезд Марины Мнишек со свитой в Москву. Неизвестный художник. XVII в.

Кроме того, невеста, будучи католичкой (о том, что сам царь Дмитрий еще в Польше перешел в католичество, в Москве мало кто знал), наотрез отказалась переходить в православие. Для успокоения народа Марину причастили (по другим сообщениям, причастия не было) и помазали миром по православному обряду. 8 мая ее короновали и сочетали законным браком с русским царем. Таким образом, иностранка стала первой коронованной царицей в России – до нее этот обряд не совершался ни над одной из великокняжеских или царских жен, и только сто лет спустя после панны Мнишек Петр Первый короновал на царство свою безродную солдатку Марту-Катерину.

Марину Мнишек помазали миром, возложили на нее шапку Мономаха и ввели в царские врата, несмотря на принадлежность к женскому полу и римско-католической церкви. Теперь, став «императрицей» прежде, чем она сочеталась браком с Дмитрием, Марина могла и после развода с ним или после его смерти (как и вышло впоследствии) оставаться де-юре русской царицей.

Марина Мнишек

Когда молодая царица пошла приложиться к иконам, то еле достала до них со скамеечки – была она невысокой и худенькой. Шел царице 18-й год…

9 мая, в праздник святого Николая, вопреки традиции (была пятница – постный день), начался свадебный пир, на котором, также вопреки русским обычаям, гостей угощали «поганой едой» – телятиной. А перед иностранными наемниками выступил с проповедью лютеранский пастор. Православный народ зароптал. Однако Дмитрий, увлеченный молодою женой, не замечал ничего, даже того, что польские гости в пьяном угаре стали грабить москвичей и насиловать москвичек. Во всяком случае, так утверждала позднейшая антипольская пропаганда.

Зато Василий Шуйский не дремал и организовал уже третий заговор. 14 мая он провел генеральное совещание заговорщиков, на котором был принят окончательный план действий. На другой день о заговоре донесли Дмитрию – но он только отмахнулся, несмотря на то, что Шуйский один раз уже попался и был им прощен. В ночь с 16 на 17 мая Шуйский подкупил француза Жака Маржерета, начальника царской охраны, и тот уменьшил дворцовую стражу, состоящую из немецких наемников, со 100 до 30 человек.

На рассвете 17 мая по приказу Шуйского в Москве ударили в набат. Сам Шуйский и его соратники – Голицын и Татищев – в сопровождение 200 вооруженных воинов направились к Кремлю. А по всей столице агенты заговорщиков объясняли сонным москвичам, поднятым на ноги набатом, что «литва» хочет убить царя-батюшку Дмитрия Ивановича, и надо срочно его защитить – побить ту «литву», а барахлишко ее пограбить.

Дмитрий I Иванович

«Последние минуты жизни Лжедмитрия I». Карл Вениг

Как видно, не очень надеялся князь Василий Шуйский по прозвищу Шубник на поддержку москвичей, но использовал их по полной программе для нейтрализации поляков. А помогали ему новгородские и псковские отряды, которые стояли под Москвой, готовясь к походу на Крым. Может быть, ненависть к сыну Ивана IV новгородцев, помнивших поход Грозного на Новгород в 1570 г., – лучшее подтверждение царского происхождения Дмитрия?

Сам же Шуйский (в то время как московский люд бил поляков, «защищая» царя), неторопливо въехал в Кремль с крестом в одной руке и с мечом – в другой, спешился возле Успенского собора, и, приложившись к Владимирской иконе Божией Матери, приказал своим сподвижникам «идти на злого еретика». Заговорщики ворвались во дворец, смели малочисленную охрану, и Дмитрий, спасаясь бегством, прыгнул с высоты в 15 саженей, повредив себе ногу и ребра. Его подобрал стрелецкий караул, который ни сном, ни духом не ведал о творившемся. Царь уговаривал их спасти его от бунтовщиков, и почти уговорил, когда явились сподвижники Шуйского. Они по-простецки, «на пальцах» объяснили стрельцам, что если те не хотят увидеть своих жен и детей мертвыми, то должны им отдать «вора и расстригу».

Стрельцы потребовали привести царицу-мать, чтобы она подтвердила при них, что царь Дмитрий – не ее сын. За ней побежали, но вместо царицы вернулся князь Иван Голицын, который крикнул, что Марфа ответила, будто ее сын убит в Угличе, после чего из толпы заговорщиков раздались крики и угрозы. Вперед выскочил сын боярский Григорий Валуев и выстрелил в Дмитрия в упор, сказав: «Что толковать с еретиком: вот я благословляю польского свистуна!»

Добили царя мечами и алебардами…

После того как Шуйский и его сторонники достигли своих целей, они смогли быстро успокоить народ. «И так бывшее в Москве великое волнение, грабежи и убийства прекратились, и многие разбогатели, скупая награбленное добро у тех, кто учинил грабеж, и то были, по большей части пренегоднейшие из бездельников, воров и плутов, коих там немало». Действительно, Шуйский, подыскивая себе подручных, приказал накануне мятежа выпустить из тюрем значительное число преступников. И наверняка каждый, получивший свободу, получил и подробные инструкции где, что и как ему делать утром 17 мая.

Смерть Дмитрия I. Гравюра

В результате восстания были убиты полторы тысячи поляков и 800 москвичей. Убитые ляхи, так же как Дмитрий и Басманов, три дня валялись на улицах Москвы. Народ собирался вокруг нагих, изрубленных трупов, глумился над ними и предавал проклятиям, прославлял и восхвалял зачинщиков переворота, как ревнителей Отечества и веры. У трупов отрубали руки и ноги, отрезали уши, для забавы ставили в «смешные позы». Бродячие знахари вырезали из них жир для своих снадобий, не делая различия меж своими и «латинцами» [63] … Словно и не приветствовали год назад въезд Дмитрия в Третий Рим с той же неистовой радостью, как некогда евреи – вход Господень в Иерусалим. Как отметил С.Ф. Платонов, «московская чернь уже начала приобретать вкус к подобным делам» – то есть, к цареубийству…

Историк назвал участников массовых беспорядков «чернью», охарактеризовав одним емким и метким русским словом тех, кого очевидцы событий считали «пренегоднейшими бездельниками, ворами и плутами». Именно этот московский люмпен, не подозревая ни об истинных целях заговорщиков, ни о происходившем в Кремле, откликнулся на популярный во все времена лозунг «Грабь награбленное!», кинутый в толпу агитаторами Шуйского, дабы блокировать поляков и помешать им придти на помощь царю.

Настоящее же дело, как и полагается, делали профессионалы. Василий Шуйский опирался на преданные ему лично воинские отряды из Великого Новгорода и Пскова и на своих московских друзей. Некоторые мемуаристы считают, что численность новгородских войск, участвовавших в перевороте, доходила до 18 000, что весьма сомнительно. Тем не менее, новгородцы заняли все важные стратегические пункты в Москве и в пригородах, прежде всего, крепостные ворота, отрезав разместившихся за городом поляков от тех из них, кто жил в самом городе. Поддерживали заговорщиков и московские купцы, также давние сторонники рода Шуйских. В штурме же царского дворца участвовали всего 200 человек из числа близких к Шуйским бояр и дворян. Скорее всего, только они и знали об истинных целях заговора.

Все остальное более чем стотысячное население столицы, как и всегда бывает в случае гражданских беспорядков, отсиживалось по домам, ожидая даже не чем, а когда закончится дело. И уже по окончании примкнуло к победителю. Но только до тех пор, пока тот крепко сидел в седле. А что касается московских стрельцов, то, как мы помним, Шуйскому пришлось угрожать им убийством жен и детей, чтобы они выдали Дмитрия. Так что «всенародное восстание» «против поляков» – еще один миф проромановской историографии. Имел место элементарный дворцовый переворот.

Голое тело убитого царя выволокли через Спасские ворота на Красную площадь и положили на том месте, где когда-то стояла плаха для Шуйского (от которой Дмитрий его избавил). Наконец, вывели из Вознесенского монастыря мать – посмотреть на повторно убитого сына. Вновь требовали от нее правды: ее ли это сын?

– Было бы меня спрашивать, когда он был жив, а теперь, когда вы его убили, он уже не мой, – дала уклончивый ответ монахиня-царица.

Те, кто спрашивал, захотели услышать лишь два последних слова.

Первый день труп валялся в грязи, на второй принесли с рынка коротенький прилавок длинною в аршин (вместо престола, на котором покойный восседал при жизни), и положили на него грязного и голого мужчину, которому два дня назад поклонялись как живому воплощению Бога на земле. Ноги покойного свешивались с одной стороны, голова – с другой. На пропоротый алебардой живот бросили карнавальную маску, которую царь своими руками изготовил для придворного свадебного карнавала, в рот «польскому свистуну» воткнули дудку [64] . В ногах у Дмитрия положили труп Басманова – единственного, кто остался верен царю и погиб, защищая его.

Петр Петрей рассказал в своей «Истории о великом княжестве Московском», что убийцы привязали шнурком ногу Басманова к детородным частям Дмитрия и в таком виде они и лежали на виду у всех.

Три дня глумились над покойником: мазали его грязью, дегтем и дерьмом. Особенно усердствовали московские женщины – из тех, кто обычно шатался по Пожару с бирюзовым колечком во рту [65] . Тем, кто жалел убитого (а таких было немало в Москве), объявили, что убитый – «вор, расстрига и еретик», а маска у него на груди – это «харя», идол, которому он поклонялся при жизни. Многие тому верили. Читали толпе «грамоту» о жизни Гришки Отрепьева в монастыре и его бегстве в Литву. Затем похоронили – Басманова у церкви Николы Мокрого (благодаря усиленным просьбам родни), а царя – на «божедомке», в общей могиле для бомжей за теми же Серпуховскими воротами, где будет через девять лет повешен малолетний царевич Иван Дмитриевич.

Три майских дня, пока мертвец лежал на площади, стоял сильный мороз, уничтоживший все всходы и уже посеянное зерно. Народ с ужасом вспоминал, что так же начался Великий голод шесть лет назад. А после похорон стали шептаться, что покойника земля не принимает, что он каждую ночь выбирается из могилы на поверхность, и его приходится закапывать вновь и вновь. Чтобы прекратить слухи, труп через две недели после убийства действительно выкопали и попытались сжечь. Но оказалось, что его не принимает не только земля, но и огонь – тело не горело, обуглились только конечности.

Тогда труп изрубили на части и все же сожгли и, зарядив пеплом пушку, выстрелили в ту сторону, откуда он пришел – на Запад. «Вот теперь, – говорили москвичи, – он не встанет из гроба и не наделает нам беды».

Ах, как они заблуждались! Этим погребальным салютом только и начиналась по-настоящему, в полный размах, великая русская Смута.