Чтение онлайн

Решение государя отправиться в Ставку было полной неожиданностью для его окружения. Обстановка на фронте не требовала личного присутствия Верховного в Могилёве, план кампании на 1917-й был утвержден еще в конце января, положение в армии было вполне стабильным. А вот в столице, наоборот, было неспокойно, почему император и считал, что ему следует находиться именно в Петрограде. Дворцовый комендант В.Н. Воейков вспоминал: «Я знал, что Государь имел намерение ехать, но думал, что момент этот — не подходящий для его отъезда, и поэтому спросил, почему он именно теперь принял такое решение, когда на фронте, по-видимому, все спокойно, тогда как здесь, по моим сведениям, спокойствия мало и его присутствие в Петрограде было бы весьма важно. Государь на это ответил, что на днях из Крыма вернулся генерал Алексеев, желающий с ним повидаться и переговорить по некоторым вопросам; касательно же здешнего положения Его Величество находил, что по имеющимся у министра внутренних дел Протопопова сведениям, нет никакой причины ожидать чего-нибудь особенного». В среду 22 февраля 1917 года в 14.00 императорский поезд отправился из Царского Села в Могилёв. Приехавший проводить брата великий князь Михаил Александрович «был очень доволен поездкой Государя» и усиленно убеждал его в том, что армия недовольна длительным отсутствием Верховного в Ставке и что решение ехать в Могилёв абсолютно верно. Днем раньше, 21 февраля, в Могилёв из столицы уехал и Гурко — его миссия была выполнена…

Мы не можем сказать с точностью, какие именно аргументы привели Алексеев, Гурко и великий князь Михаил, чтобы заставить императора выехать в Могилёв. Возможно, все они в той или иной форме сообщили Верховному правду — правду о том, что в Ставке и думских кругах зреет заговор. Может быть, Алексеев заявил, что главным заговорщиком является… Гурко, и в качестве доказательства привел факт невыполнения им приказов царя и дерзкий доклад 13 февраля… Вот только о своей роли в этом заговоре Алексеев умолчал. Ему было важно завлечь Николая II в западню, заставить его уехать из Царского Села. А о том, сколько сторонников к этому времени было у заговорщиков, свидетельствует выразительный эпизод, приведенный в воспоминаниях близкой подруги императрицы Ю.А. Ден: «Тетушка (которую всегда приводили в ярость сплетни, порочившие Государыню Императрицу) позвонила мне и попросила тотчас же приехать к ней. Я застала ее в чрезвычайно возбужденном состоянии.

— Рассказывают ужасные вещи, Лили, — воскликнула она. — Вот что я должна тебе сказать. Ты должна предупредить Ее Величество.

Затем уже более спокойным тоном продолжала:

— Вчера я была у Коцебу. Среди гостей было множество офицеров, и они открыто заявляли, что Его Величество больше не вернется со Ставки».

Узнав о том, что Николай II выехал в Могилёв, Алексеев наверняка вздохнул с облегчением — все шло по плану. А 23 февраля, на другой день после отъезда императора, в Петрограде внезапно начались массовые волнения — к вечеру число вышедших на улицы под лозунгом «Хлеба!» людей составило около 90 тысяч человек…

Конечно, такое совпадение — отъезд императора в Ставку 22 февраля и начало мятежа 23-го — не было случайным. Но интересно, что такое развитие событий стало полной неожиданностью для большинства политиков страны. Л.Д. Троцкий в «Истории русской революции» отмечал: «23 февраля было международным женским днем (по старому стилю. По новому — 8 марта. — В. Б.). Его предполагалось в социал-демократических кругах отметить в общем порядке: собраниями, речами, листками. Накануне никому и в голову не приходило, что женский день может стать первым днем революции. Ни одна организация не призывала в этот день к стачкам». Ему вторит В.М. Чернов: «Ни большевики, ни меньшевики, ни Рабочая группа, ни эсеры, как по отдельности, так и общими усилиями не смогли вывести на улицу петроградских рабочих». А вот думские оппозиционеры по поводу февральских массовых выступлений в Петрограде не писали ничего или отделывались в мемуарах невнятными фразами, потому что на самом деле были прекрасно осведомлены о том, кем именно направлялись события. Это были те самые «союзники» России по Антанте, заинтересованные не в совместных победных лаврах, а в поражении России в войне и дальнейшем распаде огромной страны…

Своего рода съездом этих антирусски настроенных сил стала межсоюзническая военная конференция, проходившая в Петрограде 19 января — 7 февраля 1917 года. Английскую делегацию на конференции возглавлял член военного кабинета Великобритании (и одновременно крупный банкир) виконт Альфред Мильнер. Этот «союзник» четырежды лично встречался с Николаем II и 4 февраля передал ему записку, в которой требовал создания в России «ответственного министерства», составленного из представителей думской оппозиции. Имелись у Мильнера и соображения по поводу дальнейших военных действий: так, он считал необходимым ввести в штаб Верховного главнокомандующего представителей союзников с правом решающего голоса и провести ротацию высших командиров русской армии с учетом мнения союзников. То есть России предлагалось попросту добровольно стать безвольным сателлитом стран Антанты. Английский министр иностранных дел А. Бальфур в беседе с военным обозревателем газеты «Тайме» полковником С. Репингтоном признал, что «монархам редко делаются более серьезные предупреждения, чем те, которые Мильнер сделал царю». К чести Николая II, он отверг требования Мильнера (правда, в весьма сдержанных выражениях), а 13 февраля не стал слушать и В.И. Гурко, который (по всей видимости, по согласованию с Мильнером) добивался у императора того же самого. Но, не согласившись на наглые требования британских «союзников», император, сам того не зная, подписал себе приговор: убедившись в его неуступчивости, Мильнер дал отмашку на проведение в Петрограде спецоперации под названием «Февральская революция», на что было израсходовано более 21 миллиона рублей. Потому и начались в Петрограде массовые волнения, ставшие сюрпризом для политиков, потому и потребовалось немедленно вернуть в Ставку ничего не подозревавшего Верховного главнокомандующего…

Масштаб мятежа нарастал с каждым днем: 24 февраля в столице бастовало уже 170 тысяч человек, через день — 240 тысяч. 25 февраля противостояние бастующих рабочих и полиции стало вооруженным, к требованиям хлеба прибавились лозунги «Долой войну» и «Долой самодержавие». Столичные власти растерялись, меры, которые они предпринимали для подавления восстания, оказались смехотворными.

Но самое главное — в Петрограде уже не было императора, который мог бы отдать приказ немедленно расправиться с мятежниками!.. Теперь он был, сам не осознавая этого, полностью зависим от чинов Ставки, которые могли снабжать (или не снабжать) императора той информацией, которую считали нужной. Объяснялось это… заботой о Верховном. Когда флигель-адъютант императора полковник А.А. Мордвинов заметил, что императору не подают некоторых телеграмм, «кто-то из офицеров штаба ответил, что это делается нарочно, по приказанию Начальника штаба, так как известия из Петрограда настолько тягостны, а выражения и слова настолько возмутительны, что генерал Алексеев не решался ими волновать Государя».

Благодаря такой «заботе» жизнь в Ставке шла своим чередом. Внешне все оставалось по-прежнему, все положенные Верховному почести неукоснительно воздавались, и записи в камер-фурьерском журнале свидетельствуют, что распорядок дня Николая II был вполне обыденным. И узнал о волнениях в Петрограде император не от Алексеева, не из официальных источников, а от жены, с которой 24 февраля говорил по телефону. Но Александра Федоровна, находившаяся в Царском Селе и не осознававшая масштабов происходящего, сказала мужу, что ничего серьезного в столице не случилось, и 25 февраля повторила уже письменно: «Это хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, — просто для того, чтобы создать возбуждение, и рабочие, которые мешают другим работать». Неудивительно, что император не придал особого значения этой информации, и дни 24—25 февраля снова прошли для него в обычном режиме: работа в штабе, автомобильная прогулка, посещение храма. «За завтраком некоторые по лицу Государя старались что-либо заметить, но напрасно, — вспоминал генерал А.И. Спиридович. — Государь ровен и спокоен, как всегда».

Правда, 25 февраля в 18.08 в Ставку пришла тревожная телеграмма от главного начальника Петроградского военного округа генерал-лейтенанта С.С. Хабалова с описанием беспорядков, происходящих в столице. Верховный немедленно отправил Хабалову ответную телеграмму: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией». Но Николай II не подозревал, в руках каких ничтожеств находилась судьба Петрограда в эти дни. Генерала Хабалова требование прекратить беспорядки… страшно расстроило: «Эта телеграмма, как бы вам сказать? Быть откровенным и правдивым: она меня хватила обухом… Как прекратить “завтра же”… Государь повелевает прекратить во что бы то ни стало… Что я буду делать? Как мне прекратить? Когда говорили: “хлеба дать” — дали хлеба и кончено. Но когда на флагах надпись “долой самодержавие” — какой же тут хлеб успокоит! Но что же делать? Царь велел: стрелять надо… Я убит был — положительно убит!» Военный министр М.А. Беляев полностью поддержал Хабалова, сказав ему: «Ужасное впечатление произведет на наших союзников, когда разойдется толпа и на Невском будут трупы». Очевидно, что такие люди просто не могли подавить революцию в зародыше. Хабалов тем не менее на другой день отбил в Ставку телеграмму, завершавшуюся словами «Сегодня, 26 февраля, с утра в городе спокойно». Она (плюс цитированное выше письмо жены с упоминанием «хулиганского движения») успокоила императора…

А обстановка в Петрограде тем временем продолжала накаляться. Были отмечены первые случаи стрельбы по толпе, начались волнения в казармах запасных частей, столкновения войск с полицией. В ночь на 26 февраля премьер-министр князь Н.Д. Голицын обнародовал заранее заготовленный указ императора о роспуске Государственной думы. А несколькими часами раньше, после 17.00, Николай II получил (через Алексеева, разумеется) телеграмму из Петрограда от председателя Государственной думы М.В. Родзянко: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт, продовольствие, топливо пришли в полное расстройство. Растет общее недовольство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца».

Но Николай II был склонен верить не Родзянко, а Хабалову, которому, как мы помним, недавно приказал усмирить беспорядки. Поэтому на телеграмму главы Думы он отреагировал так: «Опять этот толстяк Родзянко пишет мне разный вздор, на который я не буду ему даже отвечать».

Впрочем, именно во второй половине дня 26 февраля в Ставке произошло что-то, что приоткрыло Николаю II глаза на происходящее. Что именно это было, мы не знаем. Возможно, император пересмотрел свое отношение к «вздору» Родзянко, письмам и телефонному разговору с женой. Но, во всяком случае, он принял решение 28 февраля выехать из Могилёва в Царское Село — ведь там находилась императрица с болевшими корью детьми, а семья в жизни Николая II всегда была на первом месте.

Между тем телеграфисты Ставки в 22.22 приняли еще одну телеграмму от Родзянко: «Волнения, начавшиеся в Петрограде, принимают стихийный характер и угрожающие размеры. Основы их — недостаток печеного хлеба и слабый подвоз муки, внушающий панику, но главным образом, полное недоверие к власти, неспособной вывести страну из тяжкого положения. На этой почве, несомненно, разовьются события, сдержать которые можно временно путем пролития крови мирных граждан, но которых, при повторении, сдержать будет невозможно. Движение может переброситься на железные дороги, и жизнь страны замрет в самую тяжелую минуту. Заводы, работающие на оборону в Петрограде, останавливаются за недостатком топлива и сырого материала. Рабочие остаются без дела, и голодная безработная толпа вступает на путь анархии стихийной и неудержимой. Железнодорожное сообщение по всей России в полном расстройстве… Правительственная власть находится в полном параличе и совершенно бессильна восстановить нарушенный порядок. России грозит унижение и позор, ибо война при таких условиях не может быть победоносно окончена. Считаю необходимым и единственным выходом из создавшегося положения безотлагательное призвание лица, которому может верить вся страна и которому будет поручено составить правительство, пользующееся доверием всего населения. За таким правительством пойдет вся Россия воодушевившись вновь верою в себя и своих руководителей. В этот небывалый по ужасающим последствиям и страшный час иного выхода нет на светлый путь, и я ходатайствую перед Вашим Высокопревосходительством поддержать это мое глубокое убеждение перед Его Величеством, дабы предотвратить возможную катастрофу. Медлить больше нельзя, промедление смерти подобно. В ваших руках, Ваше Высокопревосходительство, судьба славы и победы России. Не может быть таковой, если не будет принято безотлагательно указанное мною решение. Помогите вашим представительством спасти Россию от катастрофы. Молю вас о том от всей души. Председатель Государственной Думы Родзянко».