Чтение онлайн

Этому плану можно бы было отдать предпочтение, если б он соответствовал цели и в другом отношении, – чего в наше время ожидать нельзя. Семь томов продаются дороже одного, и все-таки их легче написать, чем один. Что стоила бы, например, «Одиссея», если б ее продавали по листам? Вероятно, не так дорого, как «Записки Пиквикского клуба», и в коммерческой алгебре уравнение было бы составлено в таком роде: «Одиссея» равняется «Пиквику», разделенному на неизвестное целое.

В литературе еще можно сделать великое открытие – это именно платить литераторам за то количество листов, которое они не пишут. Да и действительно, разве это не правило во всех отношениях и при всех поступках и действиях? Не то определяет ценность, что находится на земле, а то, что лежит в ней, – корень и подземный элемент, из которого оно вышло. Между всеми речами, годными на что-нибудь, самая лучшая – это молчание. Молчание глубоко, как вечность, речь пуста, как время. Это кажется парадоксом, не правда ли? Но горе тому веку, горе тому человеку, терзаемому, заброшенному речами, подобно бесплодной Сахаре, которому чужда эта древняя истина. Это, повторяем мы, правило. Действуй согласно ему или нет, признавай его или нет, но если кто отдалится от него, тому остается только вытягиваться вдоль и поперек, скользить по поверхности, прибегать к продажности и в конце концов сделаться совершенно бесполезным существом. Если б наш друг Фенимор Купер, о котором мы упоминали при самом вступлении, следовал бы этому правилу, то, наверное, одарил бы нас только Натти Кожаным Чулком, этим мелодическим очерком человека и природы на западе, а сотни рассказов, собранных по приказу Колберна и К°, покоились бы в хаосе, где место всем несообразным вещам.

Действительно, этот гений многословного писания и действия походит на Молоха, потому что целая масса душ приносится ему в жертву. Поэтому-то необходимо и важно было бы открытие – платить за труд, сделанный невидимым образом. За подобное открытие мы бы с радостью отдали все компании строящихся железных дорог, общества распространения знаний и тому подобные деятельные учреждения Старого и Нового Света. Если подобное открытие действительно когда-нибудь осуществится, то мы бросим нашу шляпу вверх и воскликнем: «Дьявол побежден!» А пока не будем находить странным, что нам подносят семь биографических томов вместо хорошего одного и многие вещи продолжают совершаться точно так же, как совершались они встарь и как, вероятно, будут совершаться еще долгое время.

Намерение Локхарта было, по нашему мнению, написать не художественное произведение, а собрать и напечатать все письма, документы и заметки в надежде, что мир их прочтет; разместить их в хронологическом порядке и снабдить необходимыми примечаниями. Поэтому труд его не сочинение, а скорее удачная компиляция. Но и эта задача нелегка, для нее также необходима известная степень таланта, – так, например, между «жизнью и перепискою Гана Мора» и настоящей биографией Вальтера Скотта разница большая!

Итак, мы принимаем эти семь томов и весьма благодарны, что они оригинальны в своем роде. Относительно же того обстоятельства, что их семь, а не один, нужно заметить, что сама публика того требовала. Если б Локхарт поступал иначе, то обнаружил бы только недостаток такта. Если б вместо хорошо составленной компиляции он издал бы хорошее сочинение в одном томе, на которое был способен более, чем кто-либо другой в Англии, то, без сомнения, он нашел бы себе несравненно менее читателей. Если ему придется отказать в великодушии, то за ним остается благоразумие, которое он, может быть, ценит выше. Но и труд, составленный таким образом, стоит того, чтоб его иметь. Биография Скотта является перед нами если не оригинальным, самостоятельным произведением, то по крайней мере напечатанной в элементарном виде. Она может быть со временем написана, если кто-либо сознает это необходимым. В настоящем же виде, мы повторяем, труд выполнен добросовестно. Остроумный взгляд, меткое суждение, искренность, усердие, здравый человеческий ум – все эти качества бросаются в глаза. Числа, факты и другие данные, полагаем мы, вполне верны. Подробности в сведениях, немыслимые для другого, встречаются здесь, и результаты их сообщаются с подобающей краткостью. Письма Вальтера Скотта вообще не интересные, но все-таки не лишенные некоторого интереса, помещены в достаточном количестве, но с выбором, – этому же выбору подвергнуты и ответы на них. Рассказы, очерки и, наконец, личные воспоминания, полные значения, но всегда правдивые и художественные, рассеяны по всей книге. Таким образом, перед нами собраны разнообразные факты, касающиеся жизни Вальтера Скотта. Перед нами лежит труд, исполненный человеком светлого ума, верного суждения – одним словом, с тем искусством, которого публика была вправе ожидать от имени, связанного с этим трудом.

В одном недостатке можем мы только упрекнуть Локхарта – он слишком сообщителен, нескромен и рассказывает такие факты, о которых недурно бы было и помолчать. Так, упоминаются некоторые лица и обстоятельства, не составляющие особого украшения книги. По-видимому, благоразумной сдержанности оказалось менее, чем того ожидали. Различные лица, названные здесь по имени и фамилии, почувствовали себя «оскорбленными», да и сам герой биографии является негероическим, потому что неблаговидные действия как его, так и тех людей, с которыми он имел дело, разоблачены с полной откровенностью, вследствие чего возник ропот о «личностях», «нескромности», «неприкосновенности частной жизни» и проч.

Как деликатна и прилична, подумаешь, английская биография. Дамоклов меч «респектабельности» висит постоянно над бедным английским биографом (как вообще над бедной английской жизнью) и окончательно его парализует. Поэтому и было сказано, «что английские биографии не заслуживают чтения, кроме биографий актеров, которые давным-давно распростились с респектабельностью». Английский биограф уже давно сознавал, что если, при описании жизни своего героя, он неумышленно кого-нибудь оскорбил, то вся его биография – ложь. Неизбежным следствием этого, говоря откровенно, было то, что всякая биография оказалась немыслимой. Бедный биограф, не имея страха Божия перед собою, должен был писать в самом жалком, ограниченном роде, так что в результате получался один только ноль. Напрасно писал он, и напрасно читали мы один том за другим, – это была не биография, но бесцветная, смутная тень биографии, без характера жизни, одним словом – пустое пространство, где материалом могли служить только ветер да тень.

Ни один человек не проживет без толчков; он только проталкиваясь проберется через мир, наделяя обидами других и сам получая их. Жизнь его борьба, если есть с чем бороться. Даже самая устрица, мы полагаем, приходит в столкновение с другими устрицами, по крайней мере она наверное приходит в столкновение с нуждой и препятствиями и отстаивает свою жизнь если не как совершенная, идеальная, то как несовершенная, действительная устрица. Ей должны быть также знакомы угрызения совести, ненависть и малодушие. Что же касается человека, то у него постоянная борьба с духом противоречия, живущим как внутри, так и вне его, со злым духом (зови его слабым, убогим, жалким духом), присущим как ему, так и другим. Все его действия и поступки – длинная серия «падений». Если хотят описывать жизнь человека, то этого обстоятельства пропускать не следует, сохраняя, разумеется, при этом известного рода умеренность и достоинство. Нам не нужна трагедия «Гамлет», если в ней, по чьему-либо требованию, выпущена роль самого Гамлета. Нам нужна биография, а не призрак ее, как бы там ни угрожал ей дамоклов меч, говоря мимоходом, картонный. Надо надеяться, что вкус публики заметно улучшился относительно этого дела, пустые биографии, с принадлежащими к ним бесцветными подробностями, в настоящее время немыслимы. Вероятно, Локхарт чувствовал, что именно одобрит публика, и это придало ему смелость выступить против маленькой критикующей публики, – мы с радостью встречаем это предзнаменование.

Поэтому, может быть, ни одна похвала, расточаемая его труду, в действительности не важна так, как этот самый упрек, который уже не раз был высказан. Этот упрек стоит многих похвал. Его находят виновным в том, что он высказал то и другое или не угодил тому или другому, другими словами, что он своему труду придал живую форму и удалил от него призрачный, бесцветный характер. Некоторые люди кричали: «Многое, написанное здесь, не нравится мне!» Добрый друг, это жалко, но кто может помочь этому? Толпа, собирающаяся около фейерверка, нередко опаляет себе бороду, – это цена, которою она платит за иллюминацию; естественный же полусвет безопаснее и открыт для всех. Что касается нас, то мы надеемся, что все биографии на будущее время будут писаться так. Если необходимо, чтоб они составлялись иначе, то самое лучшее – это вовсе не писать их, потому что создавать не вещи, а призрак их не должно входить в обязанность человека.

Задача биографа заключается в следующем: нарисовать верную картину человеческого земного странствования. Он разочтет, что составляет в нем пользу и убыток; под последней рубрикой он не забудет поместить вышеупомянутое оскорбление своих собратьев. Но это до такой степени увеличит убыток, что придется отказаться от многообещающего биографического предприятия. Но, раз решившись составить биографию, необходимо взять себе за правило изображать в ней действительность, а не призраки. Говоря в ней о своем герое и людях, с которыми тому пришлось сталкиваться, он не откажется от своей любви к человечеству, но все-таки не закроет глаз. В своей биографии он будет далек от неправды, но постарается даже не упоминать о некоторой правде, а предаст ее забвению. Но если он найдет, что то или другое обстоятельство соответствует его цели, то, взвесив и обсудив хорошенько «за» и «против», он не преминет воспользоваться им, отбросив всякое сомнение и не имея пред собой другого страха, кроме страха Божия. Порицайте благоразумие биографа, соглашайтесь или не соглашайтесь с его выводами, приписывайте ему злой умысел, ложь, обвиняйте его в диффамации, – но знайте, что только по этому плану может биограф надеяться написать биографию. Не упрекайте его в том, что он сделал, так как поступить иначе было бы великой ошибкой с его стороны.

Относительно же верности или ошибочности данных касательно Балантайна и других оскорбленных личностей, о чем теперь возбужден вопрос, нам ничего не известно. Если эти данные несправедливы, то их следует проверить; если несправедливости можно было избежать, то пусть автор подвергнется порицанию и наказанию. Мы можем только прибавить, что в этих данных нет и вида неточности, как не заметно нигде ни малейшего следа злобы или враждебности. По-видимому, вероятность их возможна, и пока не явится нового доказательства, нужно прийти к тому заключению, что это дело находится в том виде, в каком оно должно находиться. Пусть поэтому сыплются упреки сколько могут. Локхарт заслуживает одобрения уже тем, что, стоя лицом к лицу с публикой, первый восстал против общественного лицемерия, которое у нас принадлежит к числу самых распространенных недостатков и находится в тесной связи с другими, более свирепыми наклонностями.

Второй упрек, что из Вальтера Скотта он не сделал героя, исходит из того же, но еще более курьезного источника. Настоящий герой, по понятиям многих, не должен иметь человеческого образа, а должен быть бесцветным, безличным призраком-героем! В связи с этим понятием находится еще всюду ходячая гипотеза, придуманная, вероятно, каким-нибудь человеком, имеющим название, иначе у нее недостало бы сил долго держаться. Именно – Локхарт питал ненависть к Вальтеру Скотту и вследствие этого употреблял все возможное, чтоб при случае и самым недобросовестным образом лишить его качеств героя. Подобная гипотеза в настоящее время в ходу, и имеющие уши могут ее иногда слышать. Если следует чем-нибудь ответить на эту удивительную гипотезу, так это молчанием, – «потому что есть вещи, о которых молчат, как при первом виде бесконечного». Если Локхарт действительно заслуживает упрека, и упрека строгого, так это в том, что Вальтер Скотт слишком мил. Для него величие Вальтера Скотта слишком громадно, так что он не может охватить его глазом. Самые ошибки его кажутся прекрасными, а пошлая страсть к наживе принимает вид благоразумия и осторожности – одним словом, его достоинствам нет меры… Разве терпеливый биограф не останавливается перед его «Аббатами», «Пиратами» и другими театральными произведениями, с любовью анализируя их, как будто это были произведения Рафаэля или бессмертные Гамлеты и Отелло. Фабрика романов, с ее 15 000 фунтов годового дохода, для него священна, как создание гения, возносящее благородного творца к небесам. Вальтер Скотт кажется Локхарту человеком, не имеющим себе равного в наше время, предметом, расстилающимся перед ним подобно безбрежному морю. На подобную удивительную гипотезу можно ответить только одним молчанием.