Чтение онлайн

В заключение относительно книги Локхарта следует сказать, что всякий прочтет ее с полным убеждением, она написана добросовестно и с любовью – одним словом, в удобочитаемой форме. Кому она нужна, тот может купить ее или взять ее на прочтение с уверенностью, что он за свои деньги приобрел полезную вещь. Но довольно об этой биографии, взглянем теперь на человека и его деятельность.

Мы не имеем намерения углубляться в вопрос – был ли Вальтер Скотт великим человеком или нет? Этот вопрос, по обыкновению, вертится на одних только словах. Бывали случаи, что многих людей называли великими и даже в печати упоминали о них, как о великих людях, которые были гораздо менее его. Также случалось, что специально добрые люди, в сравнении с ним, не владели далеко достоинствами, выпавшими ему на долю. Для кого Вальтер Скотт велик, тот в невинности своей и может называть его таким; он может удивляться его великим качествам и от чистого сердца подражать ему. Но вместе с тем недурно бы было, чтоб в наших эпитетах была известная степень точности. Не мешало бы также принять во внимание, что никакая популярность, никакое громкое обожание целого мира, продолжающееся даже в течение длинного ряда годов, не могут сделать человека великим. Подобная популярность – замечательное счастье и доказывает, что человек сумел подладиться к обстоятельствам, но все-таки не служит еще доказательством, чтоб что-нибудь великое заключалось в нем. Для нашего воображения, как упомянуто выше, заключается в этом известная апофеоза, но, в сущности, вовсе нет апофеозы.

Популярность подобна пламени иллюминации или пожара, вспыхнувшего вокруг человека; он осветил все, что в нем есть, но не увеличил его качеств, напротив, лишил его многого и обратил в пепел. Подобная популярность, уже по своей натуре, преходяща, и «ряд годов» совершенно неожиданно иногда внезапно оканчивается. Глупость людей, в особенности масс, столпившихся около какого-нибудь предмета, беспредельна. Сколько зажигалось иллюминаций, сколько вспыхивало пожаров; казалось, что восходило новое солнце, а между тем это были смоляные бочки да пучки соломы. Нечестивые принцессы кричали: «Един Бог, един Фаринелли», – а где теперь он и где сам Фаринелли?

В литературе также были популярности и поважнее Вальтера Скотта, но и они не отличались продолжительностью. Лопе де Вега, именем которого клялся весь мир и самое имя которого вошло в пословицу, умевший написать сносную пятиактную трагедию, величайшая из популярностей настоящего и прошедшего времени и, может быть, величайший из людей между всеми популярностями, – сам блестящий, лучезарный Лопе оказался не солнцем, не звездой небосклона, а исчез и утратился и только в глазах немногих кажется неопределенным северным сиянием и блестящим призраком. Но истинно великий человек Испании находился в нужде и неизвестности и, сидя в тюрьме, писал своего «Дон Кихота». Судьба Лопе, впрочем, тоже была печальная. Самая популярность была для него, может быть, проклятием, потому что и в этом человеке было нечто эфирное, в нем таилась божественная искра, едва заметная в других популярных людях, но, несмотря на весь блеск, на то, что целый мир клялся ее именем, этот человек ничего не сделал для своей жизни. Он должен был уединиться в монастырь, облечься в монашескую рясу и узнать, к великому прискорбию, что счастье его заключалось в другом месте и что когда жизнь покажется человеку горем и ошибкой, то никакой восторг целого мира не может исцелить и направить ее на путь истинный.

А переходя к нашему времени, – разве Август Коцебу не был популярен? Коцебу еще несколько лет назад, когда верили в крики и рукоплескание, смотрел на себя как на великого человека и видел, как его идеи, одетые в плис и картон, гордо распространялись по Европе. Самые железные люди плакали с ними вместе в театрах от Кадиса до Камчатки, и его «изумительный гений» производил по две трагедии в месяц. Вообще его пламя пылало довольно высоко, но и оно исчезло во мраке и его нет более. На этом основании мы минуем популярность; предположим, что она ничуть не содействовала величию Вальтера Скотта, и будем смотреть на нее как на дело случая, а не качество.

Лишенный этого ложного нимба и низведенный до собственных естественных размеров, пред нами явится действительный Вальтер Скотт, со всеми своими качествами, великими или нет, смотря по выражению людей. Приверженцы точных выражений, вероятно, не признают в нем права на титул «великого». По нашему мнению, для великого человека требуется другой материал, а не тот, который перед нами. Неизвестно, какой идеей, достойной великого человека, каким стремлением или инстинктом, которые можно бы было назвать великими, был проникнут Вальтер Скотт. Его жизнь была обыкновенная, самолюбие тоже. В нем нет ничего духовного, но все материальное, земное. Страсть к живописным предметам, прекрасному, поразительному и изящному, любовь искренняя, но не искреннее той, которая живет в целой массе людей, называющихся маленькими поэтами, – вот высочайшие качества, которые мы видим в нем.

Его талант изображать эти предметы, его поэтический дар, как и его нравственная сила, были, так сказать, гением in extenso, а не intenso. В действии и мышлении, несмотря на всю ширину, он никогда не поднимался высоко; будучи плодовит не в меру относительно количества, относительно качества он едва переступил пределы общих мест. Справедливо сказано, «что ни один автор не написал так много томов, в которых бы было так мало идей». Окрыленные слова не составляли его призвания; ничто не влекло его к этому направлению; великая тайна бытия была для него не велика, она не влекла его в скалистые пустыни, чтоб вопросить тайну, добиться ответа или погибнуть. Он не был мучеником, не бросался в «мрачную пучину», чтоб, нам во благо, побивать чудовищ, победы его клонились к личной выгоде, – это были победы над обыкновенным рыночным трудом, который можно было оценить металлической государственной монетой.

Трудно определить, во что он верил, кроме силы, да и силы самого грубого свойства. В нем не заметно ни веры, ни отрицания, он спокойно соглашался со всем и жил в ладах со всеми условиями мира. Ложь, полуложь и истина были для него в одной цене. Он желал одного, чтоб они были здесь и владели большей или меньшей силой. Хорошо иметь подобного рода понятия, но, с другой стороны, нет. «Горе сидящим на Сионе, но еще большее горе томящимся в Вавилоне, во рву Данииловом». Но ведь он написал много книг и тем доставлял удовольствие тысячам людей. Да разве за это можно назвать его великим? По нашему мнению, другой дух живет и борется внутри великого человека.

Миссионер Ринглтоб спросил Рамдаса, индусского полубога, который только в последнее время превратился в божество, «как поступить с человеческими заблуждениями?» На это Рамдас отвечал, что у него «достаточно огня во чреве, чтобы сжечь все грехи мира сего». Рамдас имел право это сказать, и в его словах был некоторый смысл – признак всякого божественного человека, без которого он ни божествен, ни велик. Он и явился в мир с тем, чтобы сжигать его грехи и избавлять людей от бедствий и заблуждений. Мы этим вовсе не думаем утверждать, что великий человек должен быть другом человечества. Напротив, люди, присваивающие себе этот титул, такого рода личности, с которыми пагубна встреча в наше время. Всякое величие несознательно, иначе оно мало или ничтожно. Но все-таки великий человек, чуждый «подобного» огня, тлеет ли или ярко горит в нем этот огонь, явление ненормальное в природе. Великий человек всегда, как говорят трансцендентальные философы, одержим какой-либо идеей.

Сам Наполеон, которого хотя и нельзя назвать величайшим человеком, при всем своем благоразумии и эгоизме, держался той идеи, что демократия – главное и вполне справедливое дело человечества. Вследствие этого он и сделался «воином демократии» и мстил за нее в грандиозных размерах. Да, до последней минуты он придерживался идеи именно той, которую высказывал словами: «Дорога открыта талантливым», – тому и орудие в руки, кто умеет с ним обращаться. И действительно, это одна из лучших идей, когда-либо высказанных об этом предмете, или, скорее, единственно справедливая, центральная идея, к которой должны стремиться все остальные идеи, если они только куда-нибудь стремятся. Но к несчастью, Наполеон мог осуществить эту идею только на военном поприще, потому что он долгое время принужден сражаться, чтоб упрочить свою власть. Но прежде чем он успел испытать ее на гражданском поприще, его голова уже закружилась от побед (ни одна голова не может вынести более определенного ей количества счастья). Он потерял, так сказать, голову, сделался крайним честолюбцем, эгоистом, шарлатаном и лишился власти, предоставив другим осуществлять свою идею на этом поприще. Таков был Наполеон, таковы все великие люди, – они дети идеи, или, как выражается Рамдас, наделены огнем, чтоб выжечь все человеческие бедствия, но в Вальтере Скотте нельзя подметить и признака этого огня.

С другой же стороны, самый придирчивый критик должен допустить, что Вальтер Скотт был оригинальный человек, и это качество уже само по себе намекает на что-то великое. В нем не было ни аффектации, ни шарлатанства, в нем не заметно и тени лицемерия. Разве не был он в своем роде смелый и сильный человек? Какое бремя труда, какую меру счастья нес он спокойно на себе, пользуясь и наслаждаясь ими, не покоряясь ни счастью, ни невзгодам. Он был в высшей степени твердый, непобедимый человек, не знал малодушия в несчастье и неудачах. Подобно Самсону, он нес на своих могучих плечах ворота, которые грозили его запереть, а во время опасности и грозы он презирал страх. И затем, каким неподдельным юмором, гуманностью и симпатичностью был он наделен, какими теплыми чувствами была согрета его жизнь, – одним словом, он был крепкий, здоровый человек. Нашим лучшим определением Вальтера Скотта будет, может быть, то, что, не будучи великим человеком, он был, что гораздо приятнее, крепким, здоровым человеком и притом совершенно счастливым. Он был человек, находившийся в отличных условиях, здоровый телом и душой, так что мы смело можем назвать его «самым здоровым» из людей.

А это не малость, здоровье – великое достоинство как для того, кто им владеет, так и для других. Один юморист, уважавший только одно здоровье, был совершенно прав. Вместо того чтоб кланяться знакомым, богатым и хорошо одетым людям, он снимает шляпу только перед здоровыми. Экипажи, наполненные бледными лицами, не обращали его внимания и внушали ему одно только сожаление; напротив, телеги, на которых заседали румяные существа, встречались им с радостью и уважением.

Разве здоровье не означает гармонию, разве оно не синоним всего истинного, порядочного и доброго? Здоровый человек есть самое драгоценное произведение природы. Здоровое тело приятно иметь, но здоровый ум – вот вещь, которую мы должны просить у неба и которая составляет лучшее наше достояние на земле. Без всяких искусственных философских средств здоровый ум распознает все хорошее, принимает и держится за него, угадывает дурное и добровольно уклоняется от него. Природный инстинкт, подобный инстинкту, указывающему диким лесным животным пищу, научает ум, что следует делать и от чего нужно воздерживаться. Все ложное и чуждое не пристает к нему, лицемерие и все болезненные прихоти для него невозможны. Он будет походить на «оригинала» Уокера, который пользовался таким отличным здоровьем, что, несмотря на неупотребление мыла и воды, не мог добиться, чтоб у него было грязное лицо. Над этим ты можешь трудиться и извлекать пользу – это вещь существенная и достойная, а вот это дело для тебя не годится – оно непрочно и пошло, так говорит внутренний голос здоровому человеку.