Чтение онлайн

Боззи28 Джоселин открывает человечеству шлюзы подлинных Монастырских сплетен. Мы слышим, как бы сквозь Дионисово ухо29, пустейшую болтовню, подобную голосам близ Вергилиевой Роговой Двери Снов30. Но даже сплетни, если им семь веков, имеют значение. Слушайте, слушайте, как похожи люди друг на друга во все времена!

Некоторый монах сказал о некотором монахе: «Он, этот Frater31, – хороший монах. Хорошо знает церковные порядки и обычаи. И хотя он не такой совершенный философ, как некоторые другие, он все-таки был бы хорошим Аббатом. Старый Аббат Ординг, до сих пор еще славный между нами, мало знал науки. Кроме того, как мы читаем в Басне, лучше выбрать себе в цари бревно, чем змею, как бы она ни была мудра, – змею, которая будет ядовито шипеть на своих подданных и жалить их». – «Невозможно! – отвечал другой. – Как может такой человек говорить проповедь в Капитуле или народу в праздничный день, если он не знает наук? Как будет он способен обязывать и разрешать, если он не понимает Писания? Как?..»

И затем другой сказал о другом: «Этот Frater – homo literatus32, красноречивый, прозорливый; сильный в благочинии, много любит Обитель, много пострадал за нее». На это третий отвечает: «Да избавит нас Господь от всех ваших великих ученых, Норфолкских сварливцев, мрачных людей, – да будет благоволение Твое избавить нас, молим Тебя, услышь нас, Боже всеблагой!» Затем иной сказал об ином: «Этот Frater – хороший хозяин». На что ему в ту же минуту ответили: «Господь да не допустит, чтобы человек, который не может ни читать, ни петь, ни отправлять божественных служб и, кроме того, – несправедливый человек, гонитель бедных, – чтобы такой человек когда-нибудь был Аббатом!»

Один человек, по-видимому, роскошествует в пище своей. Другой действительно мудр, но способен презирать нищих и едва ли возьмет на себя труд отвечать им, если они будут рассуждать с ним слишком глупо. И так вот каждый о своем целые страницы избирательной болтовни. «Ибо, – говорит Джоселин, – сколько голов, столько умов». Так разговаривали наши Монахи, «во время кровопускания – tempore minutionis», – заведя свой синедрион гвалта.

Брат Самсон, как я заметил, ни разу ничего не сказал, сидел молча, иногда улыбаясь. Но он хорошо примечал, что говорят другие, и уж конечно, выведет это наружу при случае, лет двадцать спустя. Что до меня, Джоселина, то я был того мнения, что кто опытен в Диалектике, дабы различать истинное от ложного, тот будет хорош, как Аббат. Я высказал, как горячий в то время Послушник, несколько искренних слов о некотором моем благодетеле. «И что же! Один из этих сынов Велиара33 поспешил пересказать ему их, так что он никогда уже более не смотрел на меня с тем же лицом!» Бедный Боззи! – Так жужжит, пенится и кипит в брожении общий ум и не-ум, стремясь, так сказать, «объяснить себя», определить, в чем он действительно нуждается, – дело в большинстве случаев нелегкое.

Сент-Эдмундсбери, в 1182 году, около Сретения, – полно хлопот и волнения. Даже суконщики задумчиво сидят над своими станками, спрашивая: кто будет Аббатом? Sochemanni34, говорят об этом, гоня своих упряжных волов в поле. Старухи со своими прялками: но никто еще пока не знает, что покажет время.

Между тем Приор, как наш временный начальник, должен приступить к делу, собрать «Двенадцать Монахов» и отправиться с ними к Его Величеству в Уолтэм; там должны произойти выборы. Выборы, происходят ли они прямо баллотировочными ящиками в общественных собраниях, или косвенно, силою общественного мнения, или даже хотя бы путем открытия кабаков, давления со стороны землевладельцев, народного кулачного права или какими бы то ни было избирательными приемами, – выборы всегда интересное явление. Здесь всегда видишь юру, мучающуюся родами, извергающую облака пыли и бессмысленный шум, – и не знаешь, какую мышь или чудовище она родит.

Кроме того, это – в высшей степени важный общественный акт и даже, в сущности, единственно важный общественный акт. Если известны люди, которых выбрал Народ, то тем самым известен и самый Народ, в его настоящей цене или ничтожности. Героический народ избирает героев и счастлив; холопский или подлый народ избирает лжегероев, то, что называется шарлатанами, принимая их за героев, и несчастлив. Окончательный вывод из духовного состояния человека, то, что выясняет все его геройство и вдумчивость или всю его подлость, слепоту его помутненных глаз, заключается в следующем вопросе, предложенном ему: «Какого человека ты почитаешь? Каков твой идеал человека или близкий к тому?»

Также и относительно Народа. Ибо и Народ, каждый Народ, выражает свой выбор, – хотя бы только путем молчаливого повиновения и невосстания в течение века или около того. Нельзя также считать не важными избирательные приемы, Билли о реформах и т. п. Избирательные приемы Народа, в конце концов, суть точный образ его избирательного таланта. Они стремятся и направляются постоянно, неудержимо к соответствию с ним и поэтому на всех ступенях весьма многозначительны для Народа. Рассудительные Читатели нашего времени не будут против того, чтобы видеть, как Монахи выбирают своего Аббата в XII столетии; гора Сент-Эдмундсбери справляется со своими родами и какая мышь или какой человек является ее плодом.

Выборы

В Согласии с этим наш Приор собирает нас в Капитул. Мы заклинаем его, перед Господом, поступать справедливо, и он назначает, не по нашему выбору, но все-таки с нашего согласия, Двенадцать Монахов, довольно подходящих. В их числе находятся: Гуго, Третий Приор, Брат Дионисий, почтенный муж, Вальтер Врач, Самсон Подризничий и другие уважаемые мужи, – хотя Вильгельм Ризничий с красным носом также между ними. Они должны отправиться прямо в Вальтхэм и там выбрать Аббата, как могут и умеют. Монахи несут обет повиновения. Они не должны говорить слишком громко, под страхом кандалов, темницы и хлеба и воды; но и монахи хотели бы знать, кому им придется повиноваться. У Общины Сент-Эдмундсбери нет общественных собраний, баллотировочного ящика, вообще открытых выборов. Но тем не менее различными неопределенными приемами, щупаньем пульса мы стараемся удостовериться, каково ее действительное желание, и достигаем этого в большей или меньшей степени.

Но вот возникает вопрос; увы, совершенно предварительный вопрос: дозволит ли нам Dominus Rex35 выбирать свободно? Надо надеяться! Хорошо! Если так, то мы уговариваемся выбрать кого-нибудь из нашего собственного Монастыря. А иначе, если Dominus Rex захочет навязать нам чужого, мы решаем затягивать, Приор со своими Двенадцатью будет затягивать. Мы можем приносить жалобы, ходатайствовать, возражать. Мы можем принести жалобу даже Папе, но надеемся, что это не окажется необходимым. Но здесь является еще другой вопрос, поднятый Братом Самсоном: «Что, если сами Тринадцать не будут в состоянии прийти к соглашению?» Брат Самсон Подризничий, как замечают, чаще всех других готов с каким-нибудь вопросом, с каким-нибудь указанием, содержащим мудрую мысль. Хотя он и слуга слуг и говорит мало, слова его все говорят, все заключают в себе смысл. Кажется, что более всего благодаря его свету мы и пробираемся среди этой великой тьмы.

Что, если сами Тринадцать не будут в состоянии прийти к соглашению? Говори, Самсон, и посоветуй. «Нельзя ли, – предлагает Самсон, – выбрать нам Шестерых из наших самых почтенных старцев, род избирательного совета, выбрать их здесь же и теперь? Мы потребуем от них, чтобы они, «положа руку на Евангелие и возведя очи на Sacrosancta»36, дали нам клятвенное обещание, что они будут поступать добросовестно. И пусть они тайно и как бы перед Господом согласятся на Трех, которых они признают достойнейшими; пусть они напишут имена их на Бумаге и передадут ее, запечатанной, немедленно же Тринадцати. Одного из этих Трех Тринадцать, если будет дозволено, и назначат. Если же это не будет дозволено, т. е. если Dominus Rex принудит нас затягивать, то Бумага будет принесена назад нераспечатанной. Она будет сожжена перед всеми, так чтобы никто не испытал неприятностей за свою тайну».

Так советует Самсон, так мы и поступаем; весьма мудро, как в этом, так и других положениях дела. Наш избирательный совет, с очами, возведенными на Sacrosancta, немедленно был избран и немедленно принес клятвенное обещание, а мы, воспев Пятый Псалом, «Verba mea», —

Услышь, Господи, слова мои,

Уразумей помышления мои! —

удаляемся с пением и оставляем Шестерых в Капитуле за их делом. Через малое время они возвещают, что дело их окончено. Они, возведя очи на Sacrosancta, умоляя Господа уразуметь и засвидетельствовать помышления их. Они утвердились мыслию на Трех Именах и написали их на этой Запечатанной Бумаге. Пусть Самсон Подризничий, общий слуга отправляющихся, хранит ее. На другой день утром наш Приор и его Двенадцать будут готовы отправиться в путь.

Так вот, значит, какой у них в Сент-Эдмундсбери баллотировочный ящик, или избирательная веялка. Ум, устремленный к Трисвятому, призыв к Богу Вышних засвидетельствовать помышления их. Без сравнения наилучшая и, собственно, даже единственно хорошая избирательная веялка, – если только у людей есть души. Но правда, совершенно ничего не стоящая и даже отвратительная и ядовитая, если у людей нет душ. Но увы, без души какая вообще веялка может быть полезна при человеческих выборах? Мы не можем двигаться вперед без души, мы увязаем, – печальное зрелище! И сама соль не спасет нас!