Герои, творцы и хранители японской старины
Шрифт:
Основная часть песен «Манъёсю» написана во время прогулок, путешествий, службы в удаленных от родного дома местах. В условиях недостаточно разработанных средств лирического самовыражения топоним становится одним из основных способов, актуализирующих лирическую информацию. Места, где побывал поэт и которые он воспел или же просто упомянул, становятся вехами его жизненного пути и судьбы. В плаче Хитомаро о царевне Асука поется:
Пусть же Асука-река,С именем которой здесьИмя связано ее,Будет тысячи вековВечно воды свои лить…География переплетается с любовью и становится ее необходимым атрибутом:
Оттого ли, что дева любимая есть у меня,Которую, может быть, мне не придется увидеть,Как остров желанный, далекий тот — Авасима,Сном спокойным забыться я ныне не в силах,И о ней я все время тоскую в пути!Путешественнику вовсе не свойственно сетовать на трудности пути. Преодоление расстояния служит для поэта лишь поводом и одновременно условием для выражения своих чувств. Неизвестный нам автор после благополучно пережитого им шторма пишет:
Месяц, плывущий ночами,Что черны, словно ягоды тута,Пусть скорее покажется в небе вечернем,Чтоб за множеством дальних морских острововСреди моря равнины широкойЯ увидел места, где живет дорогая жена!И хотя китайская литература, оказавшая на японскую многостороннее влияние, предоставила, казалось бы, японцам множество сюжетов для стихотворческого осмысления, лишь один мотив прочно и органично вошел в генофонд японской поэзии. Мы имеем в виду цикл песен о Танабата, воспевающих несчастную любовь Волопаса и Ткачихи (Вега и Альтаир), которые разлучены Небесной Рекой (Млечный Путь) и могут встречаться только раз в году — 7-го дня 7-й луны. В «Манъёсю» около двухсот песен посвящено этой легенде:
У Реки Небес,На разных берегах,Мы стоим исполнены тоски…О, хотя бы слово передатьДо того, пока приду к тебе!Любовная тоска, не опосредованная пространством, вызывает удивление:
Нет, не ведалоСердце мое,Что так я стану тосковать,Хоть горы и рекиНе встали между нами.Пространственно-материальная метафора дороги универсальна. И смерть любимой — вечная разлука — также описывается Якамоти с ее помощью:
Если б знал я, где лежит тот путь,По которому уйдешь ты от меня,Я заранееЗаставы бы воздвиг,Чтобы только удержать тебя!В стихах Якамоти представлен мотив разлуки с прекрасным и радостным миром. Но одиночество познается поэтом через разлуку — оно еще не стало естественным состоянием, до которого события внешнего мира не могут дотянуться:
Жаворонки поютВозле жаркого солнца.Весна…А я одинИ оттого печален.В «Манъёсю» уже вполне различимо проглядывает ощущение жизни не столько как встречи, сколько как прощания. И мотив разлуки расстоянием начинает органично переходить в мотив непрочности мира: если жизнь есть движение, расставания с миром не избежать:
С незапамятных времен,С той поры, как в мире естьНебо и земля,Говорят, передают,С давних пор из века в век,Что невечен этот мир,Бренный и пустой!И когда подымешь взорИ оглянешь даль небес,Видишь, как меняет ликДаже светлая луна.Впоследствии острое осознание быстротечности бытия станет одним из основных мотивов японской поэзии. Обычно это объясняют влиянием буддизма. Однако, как нам представляется, никакие иноземные идеи, не имеющие основания в национальных устоях мировосприятия, не могут быть усвоены. Лишь там, где буддийские идеи получили соответствие с местными традиционными представлениями, это влияние оказывалось по-настоящему прочным.
Якамоти за свою жизнь тоже пришлось немало путешествовать. В 746 г. он был назначен управителем провинции Эттю (совр. преф. Тояма):
В дальней, как небесный свод,В стороне глухой велелУправлять страною мнеНаш великий государь.И, приказу покорясь,Сразу тронулся я в путь.Вспомним, что в эпоху становления государственности периферия территории, подвластной японским правителям, представлялась областью, населенной чудовищами и зверями. Подобные характеристики периферийного пространства перестали быть актуальными во времена «Манъёсю» — они уступают место сетованиям на удаленность от центра государства — самого правителя, его двора, столицы — и пространство прочно ассоциируется с печалью.
Покорность, с которой Якамоти воспринял повеление государя, не должна вызывать у читателя удивления. Устойчивое представление о поэте-вольнодумце, чьим идеалом является неограниченная свобода, сформировалось в европейской традиции лишь в эпоху романтизма. Для поэтов «Манъёсю» этот идеал был не просто чужд — его вообще не существовало. Самоуничижительные строки Хитомаро были абсолютно искренни и естественны:
Мирно правящий странойНаш великий государь,Ты, что озаряешь высь,Солнца лучезарный сын!Режут свежую травуЗдесь, в Каридзи, на полях,И, коней построив в ряд,На охоту едешь ты.А олени, чтя тебя,Пред тобой простерлись ниц,Даже птицы удзураПолзают у ног твоих,Словно те олени, мы,Чтя тебя, простерлись ниц.Словно птицы удзура,Ползаем у ног твоих.Климат провинции Эттю считался суровым. Не привыкший к снежной и холодной зиме, Якамоти занемог, и печальные мысли овладели им.
Последующие стихи Якамоти представляют собой некое подобие лирического дневника, во времена Хитомаро еще невозможного. По нему мы можем довольно подробно судить о том, как менялись настроения поэта — за два с небольшим месяца он написал тридцать два стихотворения. А возможно, и больше антология есть антология, даже если ее большую часть и составил сам Якамоти (и сделал он это, вероятно, по просьбе Татибана Мороэ как раз во время службы своей в Эттю). В начале болезни поэт слагает стихи, где преобладают горечь и отчаяние:
О, ужели даже я,Грозный, словно шторм морской,Я, отважный, стойкий муж,Обречен теперь лежать,Распластавшимся,Без силИ лишь молча горевать?Вспоминая близких ему людей, Якамоти не забывает и о традиционных увеселениях аристократов на природе, без чего жизнь кажется ему пустой и ненужной:
Весенние цветы в расцвете ныне,И, видно, слышен всюду аромат.О, если б силы мне,Чтоб мог я их сорватьИ мог бы украшать себя цветами.