Чтение онлайн

– А что это за капюшон? – спросил Тоа-Ситель. – Кажется, я уже слышал нечто подобное…

– Мм… да. Мастер Аркадейл время от времени заказывал искуснику Конносу кое-какие приспособления для Театра Истины. Последним таким заказом был костюм из тончайшей серебряной сетки для защиты Аркадейла от заклятий мелких магов, которые попадаются среди пленников Донжона: дорогой заказ, и Аркадейл расплатился за него тем, что объявил Конноса Актири.

Император сокрушенно вздохнул:

– Я Сам решил, что полезность этого изделия ограниченна: всякий, кто надевает его, оказывается полностью изолированным от Потока, а следовательно, беззащитным. Должно быть, Я поторопился: Моя сила стала причиной предвзятости Моего суждения. Я уже велел изготовить несколько таких костюмов, чтобы позже испытать их Самому. А пока Я послал в Донжон за костюмом Аркадейла, чтобы разрезать его на куски и сшить из них еще три-четыре капюшона. Как только они будут готовы, мы поймем, обманывает нас Ламорак или нет.

Тоа-Ситель кивнул на огромную фигуру Кейна:

– А он что говорит? Он уже знает о письме?

Ма’элКот взвился точно ужаленный, его рука, до этого мирно лежавшая на плече Тоа-Сителя, превратилась в стальные тиски, которыми он оторвал Герцога от пола. Внезапная ярость исказила гармоничные черты Императора, превратив дотоле прекрасное лицо в демоническую маску, глаза полыхнули красным огнем.

– Я не знаю! – взревел он так громко, что Тоа-Сителю показалось, будто ему в уши воткнули по кинжалу.

Взгляд Ма’элКота буквально прожигал кожу. Силы покинули Герцога, он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть и висел безвольно, как заяц в пасти льва.

Пажи, которых в Малом зале было, как всегда, много, подпрыгнули, напуганные громом императорского гнева; те обитатели дворца, кто еще спал, наверняка проснулись, как от кошмара. Тоа-Ситель подумал, что по всему городу, да что там, по всей Империи каждый, кто прошел через ритуал Перерождения, будь то мужчина, женщина или ребенок, замер сейчас, забыв о повседневных делах, захваченный невесть откуда взявшимся дурным предчувствием. Герцог не сомневался: все Дети Ма’элКота смущены предощущением надвигающейся катастрофы.

В следующее мгновение Тоа-Ситель почувствовал, что его ноги снова коснулись пола. Жесткие тиски, сжимавшие его плечо, опять стали теплой отеческой рукой, которая заботливо поддерживала его, пока он не обрел равновесие.

– Прими Мои извинения, Тоа-Ситель, – сказал Ма’элКот ровным голосом, в котором, однако, еще звучали отголоски титанической бури. Он так глубоко вдохнул, что было удивительно, как не лопнула его грудная клетка, потом медленно-медленно выдохнул. – Работа идет плохо, Мои нервы натянуты как струны.

Герцог промолчал, опаленный внезапно обрушившейся на него яростью. Словно ребенок, впервые отведавший тяжесть отцовского кулака, он был в смятении: боль, страх, стыд, непонимание, как себя вести и как говорить с ним дальше, навалились на него.

Крошечные бусинки едкого пота выступили из каждой поры его тела, и причиной тому была не только жара, которая царила в Малом зале. Даже Берн и тот выглядел потрясенным.

– Смотрите. – Ма’элКот отвернулся от них обоих, так что они не могли видеть его лица. – Когда Берн пришел ко Мне сегодня утром с письмом, Я заговорил с Кейном, чтобы рассказать ему новость. Если он все еще с Ламораком, думал Я, то подтвердит, что писал именно он, или опровергнет, если он этого не делал. И в том и в другом случае Мне стало бы ясно, что происходит. И вот каковы результаты.

Огромный манекен поднялся выше, перелетел через край котла, приблизился и опустился на пол рядом с ними.

Ма’элКот вытянул руку так, словно собирался благословить куклу, и ладонью заслонил ее лицо от утреннего солнца. Сила Потока рывком устремилась в протянутую ладонь так, что весь дворец как будто присел в магическом вакууме, а воздух вокруг Ма’элКота вскипел и замерцал.

– Кейн…

Слово заметалось внутри черепной коробки Тоа-Сителя, как эхо в подземном зале, но глиняная кукла оставалась безжизненной и немой.

Обычно при первых звуках Речи любая кукла словно оживала, принимая позу человека, к которому были обращены слова, заимствуя его выражение лица. Ма’элКот говорил, а кукла отвечала, шевеля губами, как будто она и была тем человеком. Но тут творилось что-то невероятное… Тоа-Ситель прищурился и вытянул шею, чтобы лучше разглядеть лицо манекена из покрытой кровью глины.

И он увидел, что в этом лице не просто отсутствует мимика – в нем нет чего-то важного, что одно могло бы объяснить непредвиденную неудачу Речи. В лице, как и во всей фигуре, не было правды, истины, которая указывала бы на саму возможность движения. Все куклы, из которых Ма’элКот складывал свой магический рельеф, казалось, притворялись неживыми, а стоило наблюдателю отвернуться, как они начинали ходить, говорить, смеяться и даже любить друг друга. Совсем не то Кейн – его кукла как была, так и осталась мертвой, словно игрушка, выброшенная на помойку. И хотя каждая черточка Кейна была воспроизведена с точностью не меньшей, чем у других кукол, неуловимая погрешность в их соединении превращала его в большой кусок глины, которому постарались придать сходство с определенным человеком.

– Вот видите, – глухо сказал Ма’элКот, – он не просто не отвечает. По какой-то причине Мой голос не дотягивается до него.

– Но как такое возможно?

– Меня окружают загадки. Почему Я не могу проникнуть в магию, которая прячет каждый шаг Шута Саймона? Почему Ламорак так жаждет предать, что готов забыть даже о смертном приговоре? И где Кейн?

– Может, он умер? – с надеждой в голосе отозвался Берн.

Ма’элКот презрительно фыркнул:

– У тебя что, глаз нет?

Кукла отскочила от Императора, повернулась и запрыгала, словно дразнясь, под самым носом у Берна.

– Это не лицо мертвеца! Это лицо человека, которого никогда не было! Кейна стерли из мироздания так, словно его никогда не существовало или он был призраком, нашей общей грезой. Но Я дознаюсь, как такое возможно. И почему. Всю Мою магическую Силу Я направлю на решение этой задачи, хотя Кейн уже ускользал от Моей хватки не раз и не два.

Кукла перелетела через край котла спиной вперед и шлепнулась в грязь так, словно ее швырнула туда невидимая рука рассерженного гиганта. Ма’элКот стоял меж двух придворных и трещал костяшками пальцев, как борец, разминающийся перед схваткой.

– Берн, бери Котов и отправляйся с ними на баржи. Записка может оказаться диверсией, наживкой; пусть Шут Саймон думает, что мы на нее клюнули, может, тогда он открыто проявит себя где-то еще. Если записка не лжет, то мы возьмем его у реки сегодня. Тоа-Ситель, предупреди всех мужчин, женщин и даже детей, кто когда-либо работал на Очи. Пусть смотрят в оба глаза и слушают в оба уха и немедленно сообщают обо всем, что увидят и услышат. Мне надо знать, что творится в городе. А ты… – Ма’элКот надвинулся на Герцога, обдавая его своим жарким дыханием с запахом крови, – ты лично займешься поисками места, где человек может скрыться от Моего голоса. Я хочу знать, где такое место, куда не простирается Моя воля. Выяснить это так же важно для Меня, как поймать Шута Саймона, – хотя бы ради собственного спокойствия.

Отвернувшись от них, Император легко перескочил через край котла и зашлепал по кипящей глине. Он воздел руки, и из кипящей жижи прянула вверх фигура человека: это опять был мужчина, который рос, рос и рос, пока не достиг двенадцати футов. По воле Императора у него уже появился сломанный нос, подбородок закурчавился короткой бородкой, но тут Ма’элКот отвлекся и, полыхнув зелеными глазами, прорычал Тоа-Сителю:

– Найди Кейна.

– А главное, я не могу понять, спланировал он все заранее или нет. Не понимаю даже, насколько это важно.