Чтение онлайн

Я сплюнул. Юмор Сказкина мне не понравился. Я мрачно предупредил:

— За фалом пойдешь сам. Фал казенный. Мне за него отчитываться.

P. S. У каждого в шкафу свои скелеты. Так говорят англичане. Считаю, они правы.

Я не сделал сообщения на ученом совете, никому не рассказал о Краббене.

Да и сейчас я не взялся бы так подробно восстанавливать все случившееся в кальдере Львиная Пасть, если бы не сообщение, обошедшее недавно чуть ли не все газеты мира.

Вот это сообщение.

«Промышляя скумбрию в районе Новой Зеландии, экипаж японского траулера «Цуйо-мару» поднял с трехсотметровой глубины полуразложившийся труп неизвестного животного. Плоская голова на длинной и гибкой шее, четыре огромных плавника, напоминающие ласты, мощный хвост — никто из опытных рыбаков с «Цуйо-мару» никогда не встречал в океане ничего подобного.

Догадываясь, что необычная находка может иметь большое значение для науки, представитель рыболовной компании господин М. Яно набросал карандашом схематический рисунок животного, а также сделал ряд цветных фотографий.

К сожалению, разогретая жаркими солнечными лучами туша начала испускать зловонный жир. Запах был настолько сильным и неприятным, что грозил испортить весь улов «Цуйо-мару», к тому же судовой врач заявил, что в подобных условиях он снимает с себя ответственность за здоровье вверенного ему экипажа. В результате загадочную находку выбросили за борт, замерив, правда, основные параметры: длина животного около семнадцати метров, вес около трех тонн».

Находка рыбаков вызвала горячие споры.

Иосинори Имаидзуми, генеральный директор программы зоологических исследований при японском Национальном музее, со всей ответственностью заявил: в сети «Цуйо-мару» попал совсем недавно погибший экземпляр плезиозавра. Эти гигантские морские ящеры обитали в земных морях примерно около ста миллионов лет назад и считаются сейчас полностью вымершими.

К мнению профессора И. Имаидзуми присоединился и известный палеонтолог Т. Шикама (Йокогамский университет).

Японским ученым усиленно возражает парижский палеонтолог Леонар Гинзбург. Рыбаки «Цуйо-мару», утверждает он, выловили, скорее всего, останки гигантского тюленя, существовавшего на Земле еще совсем недавно (по сравнению с эпохой существования плезиозавров) — каких-то двадцать миллионов лет назад.

Некоторые известные ученые настроены более скептически. И рептилии, и тюлени, утверждают они, могут размножаться только на суше, к тому же и у тех, и у других отсутствуют жабры, а значит, они вынуждены периодически появляться на дневной поверхности океанов. Почему же представитель столь крупных живых существ впервые попадает в руки ученых?

«Древние плезиозавры, — говорит профессор Иосинори Имаидзуми, — действительно откладывали яйца на берегу и не могли долго обходиться без атмосферного воздуха. Но если эволюция их доживших до наших дней потомков продолжалась, они вполне могли приобрести некие новые черты, благоприятствующие их нынешнему образу жизни. Известно, например, что ихтиозавры, современники плезиозавров, еще в меловом периоде перешли к живорождению, а современная американская красноухая черепаха может пребывать под водой чуть ли не неделями».

Совершенно иначе оценил находку японских рыбаков Карл Хаббс, сотрудник Океанографического института имени Скриппса. «Кто из рыбаков не слышал и не рассказывал сам легенд о морских змеях, краббенах и анкетролях? Я не верю экипажу «Цуйо-мару». Они пошли на поводу у морского фольклора!»

Как бы то ни было, рыболовная компания, которой принадлежит траулер «Цуйо-мару», приказала всем своим экипажам в случае повторной подобной находки лучше выбросить за борт весь свой какой угодно богатый улов, но в любом случае доставить на берег загадочное животное. Несколько траулеров постоянно курсируют сейчас в водах, омывающих берега Новой Зеландии.

P.P.S. Итак, сейчас апрель.

Примерно месяц назад я отправил на Восток несколько писем. Одно профессору Иосинори Имаидзуми, второе Агафону Родионовичу Мальцеву, третье В. Сказкину. Я-то знаю, чей труп нашли японские рыбаки, я-то понимаю, что мой рассказ, пусть и с запозданием, должен быть изложен для специалистов и, конечно, впрямую связан с находкой предполагаемого плезиозавра или доисторического тюленя.

От Агафона вестей пока нет. Но это неудивительно — когда еще доберется до Доброго Начала шхуна «Диана», на борту которой вместе с моим письмом плывут на Итуруп две отличные дворняги. А Сказкин ответил сразу. Здоров, не пьет, помнит меня, радуется школьным успехам своего племяша Никисора, а за рассказы о Краббене, в общем-то достаточно незатейливые, его, Сказкина, били пока что всего только три раза. Правда, один раз легкостью. Это такой полотняный мешочек, для тяжести заполненный песком.

«В последнее время, — пишет Верп Иванович, — отечественное производство освоило выпуск легкостей из литой резины, но до Итурупа они еще не дошли».

Что же касается профессора Иосинори Имаидзуми, то профессор пока молчит.

Впрочем, я настроен оптимистически. Почта будет.

Кому-кому, а уж профессору Иосинори Имаидзуми вовсе не должна быть безразлична судьба великого Краббена. Лучше испытать стыд ошибки, чем прослыть равнодушным. Вот почему я не теряю надежд, вот почему я с бесконечным терпением жду конверта, на марках которого машут крыльями легкие, как цветы, и такие же длинноногие японские журавлики.

Лишь бы в эти дела не замешалась политика.

На попутной машине Марков добрался до поворота на Сельцы, дал шоферу полтинник и выпрыгнул из темной кабины. Мороз был градусов пятнадцать. Марков сразу понял это, когда почувствовал, что слипаются ноздри. Он знал эту примету: если ноздри слипаются, значит, ниже десяти. Грузовик заворчал, буксанул задними колесами в обледеневшей колее и ушел за поворот, оставив горький на морозе, едкий запах бензинового перегара. Марков остался один. Он радовался этой минуте: попутка скрывается за поворотом, остается только тихий, заваленный снегом лес, да сугробы вокруг, да серое низкое небо над головой, а он один, с рюкзаком и ружьем за спиной, мороз пощипывает щеки, воздух восхитительно свеж и вкусен, а впереди — две недели охоты, целых две недели молчаливого леса, и следов на снегу, и тягучих зимних вечеров в теплом домике лесника, когда ни о чем можно не думать, а только радоваться здоровью, снегу, спокойным добрым людям и размеренному течению дней, похожих друг на друга.

Марков встал на лыжи, поправил за плечами рюкзак и, перебравшись через кювет, вошел в лес по невидимой, но знакомой тропинке, ведущей к дому лесника Пал Палыча. Некоторое время он еще слышал гудение грузовика, а потом и оно стихло, только поскрипывал и шелестел под лыжами наст, да где-то вдалеке каркали вороны.

До домика было километров восемь. Следов было немного, но Марков знал, что Пал Палыч не оставит его милостями и все еще будет: и следы, и тетерева, с грохотом вылетающие из-под снега, и выстрелы, и то до боли острое, азартное ощущение, когда точно знаешь, что попал, и огромная птица тяжело ухает в сугроб, и кажется, что земля вздрагивает от удара.

Обычно дом Пал Палыча встречал Маркова приветливым шумом. Зычно гавкал, гремя на весь лес цепью, здоровенный Трезор. «Цыц, бешеный!» — грозно кричала на него бабка Марья, мать Пал Палыча; и вдруг ни с того ни с сего принимался орать петух. Но на этот раз все было тихо, и Марков даже подумал, что дал вправо, как вдруг открылась полянка, и он увидел дом. Он сразу почувствовал, что случилась какая-то беда. Калитка была распахнута, двор пуст, стояла странная и недобрая тишина.

Он все еще не понимал, откуда это ощущение беды, а потом сразу понял: слишком много распахнутых дверей. Дверь в дом была раскрыта настежь, и дверца курятника была сорвана и валялась в стороне, и дверь хлева тоже, и почему-то была раскрыта дверь на чердак. Одно из окон в доме разбито, будка Трезора перевернута, по всему двору разбросаны рыжие перья, а истоптанный снег забрызган красными пятнами. Сдерживая дыхание, Марков торопливо снял лыжи и пошел в дом. В доме все двери тоже были распахнуты, а разбитое окно тянуло морозом, но было еще тепло. Марков позвал: «Эй, хозяева!» — но никто не откликнулся, да он и не ждал, что откликнутся. В комнатах было как всегда чисто и прибрано, но в сенях валялся на полу большой тулуп.