Чтение онлайн

Есть на свете Галапагосские острова, Черепаховы острова (так их можно называть в переводе с галапагосского). И на этих Черепаховых островах водились когда-то исполинские черепахи (галапагосы). Это было царство галапагосов, королевство галапагосов, мечта всех на свете галапагосов, а иначе говоря — черепах.

Но зачем говорить иначе, если каждая черепаха, простая, незаметная черепаха становится исполинским галапагосом, лишь только попадает на Галапагосовы, на Черепаховы острова? Об этом знают все черепахи на свете, в это верят все черепахи на свете, и поэтому они так спешат. И они плывут, и ползут, и как могут спешат на Галапагосские острова, где когда-то водились исполинские черепахи.

Когда-то водились. А теперь их нет, потому что острова со всех сторон окружены океаном, а у галапагосов не было своих кораблей, и им некуда было спастись от стихийных и нестихийных бедствий…

Кончилось царство галапагосов, кончилось королевство галапагосов, но мечта галапагосов не кончилась.

Вот почему так долго живут черепахи: они помнят, что на свете есть Черепаховы острова, и они идут к ним, плывут и ползут — в царство, которого больше нет, в королевство, которого больше нет… А чтобы дойти до того, чего нет, нужно жить очень и очень долго. [96]

Муравьи не умеют плавать и не любят переходить вброд, потому что нигде для них не бывает достаточно мелко. Там, где пчеле по пояс, муравью с головой. Там, где жуку по колено, муравью с головой. А когда всюду с головой, приходится высоко держать голову.

Однако дело не только в том, чтобы высоко держать голову, нужно еще и работать головой. Думать, как говорят у людей, а у муравьев — умело использовать инстинкты. А то включишь инстинкт нападения вместо инстинкта защиты — тут тебе и конец.

Муравей большой специалист по части своих инстинктов. Вот однажды был случай: отправился он в путешествие, а на пути у него бразильская река Парагиби. Остановился Муравей, стал прикидывать: какой пустить в ход инстинкт?

Инстинкт движения по прямой — так ведь утонешь в два счета.

Инстинкт обходного движения, — пожалуй, речку не обойдешь.

А тут еще другие инстинкты голос подают:

— Никуда не ходи, Муравей, чего тебе на том берегу? Оставайся здесь, пообедай, поужинай, заведи семью…

Ну, это самые низменные инстинкты.

— Все это не подходит! — решает Муравей и включает инстинкт туннеля. И полтора километра прокапывает под рекой, чтобы попасть на тот берег, который (с точки зрения низменных инстинктов) мало чем отличается от этого.

Но он отличается, если присмотреться к нему, он отличается — ведь недаром Муравей так туда рвется, недаром под землей и под водой трудится — без обеда, без ужина, без семьи…

Все птицы зимой улетают на юг, а Розовая Чайка улетает на север. Некоторые считают, что она сбилась с пути, как эти кулички, которых относит ветром до самого полюса. Слабосильные кулички покоряются любому движению ветра, а когда вот так покоряешься, то сколько б ни летел на юг, все равно окажешься на Северном полюсе.

Но Розовая Чайка не покоряется ветру, она знает, куда летит. Что толку улетать от зимы на юг — после лета и опять к лету? После летнего тепла хочется зимнего холода, как хочется лета после зимы, как хочется дня после ночи, как хочется птице земли после неба и неба после земли.

Вы так думаете? А как же тогда привычка?

Например, Полярная Крачка каждый год улетает на юг, но этот юг мало чем отличается от севера. Вылетает Крачка из Арктики, а прилетает зимовать в Антарктику. Ну скажите, пожалуйста: какая разница, где зимовать — в Арктике или в Антарктике?

Когда летишь на юг, важно вовремя остановиться. Например, где-нибудь в Африке. Поближе к тропикам, где солнце стоит высоко. А если все время лететь на юг, лететь и лететь на юг, то можно залететь на такой юг, который будет все равно что твой север.

Но Полярная Крачка не знает середины. Той самой середины, которая находится в тропиках, не знает Полярная Крачка. Она так считает: если уж север, так север, а если уж юг, так юг. У самого полюса.

И ведь не близкий свет — почти двадцать тысяч километров. Туда двадцать тысяч километров, да потом обратно двадцать тысяч километров. Зачем? Чтоб поменять свою родную зиму на чужую, но такую же холодную?

Что на холодную — это да, а что на зиму — это неверно. Потому что когда здесь, на севере, зима, там, на юге, естественно, лето. Пусть холодное, пусть антарктическое, но все-таки лето. Вот к этому лету и летит Полярная Крачка от своей зимы.

Она ведь родилась почти у самого полюса и не привыкла к жаркому лету. Ей подавай лето похолодней, со стужами, морозами, пронизывающими ветрами. Лето, которое почти не отличается от зимы… Вот что значит привычка.

А Розовая Чайка летит к полюсу зимовать, преодолевая привычку к теплому лету. Зачем это ей нужно? Разве на земле уже больше негде зимовать?

Живет на юге розовая птица Фламинго, которую никогда не видели среди белых снегов, а она бы так хорошо выглядела среди белых снегов, гораздо лучше, чем посреди разноцветного юга. Но птица Фламинго перелетает с юга на юг, у нее привычка перелетать только с юга на юг, и она не хочет быть украшением севера.

Никто не хочет быть украшением севера, даже те, которые никак не могут быть украшением юга.

А ведь северу нужно совсем немного. Достаточно к белому добавить чуточку розового, и потеплеет этот холодный цвет, и в нем появится что-то живое. Главное, чтоб появилось что-то живое… А вот оно, кстати, и появилось.

— Привет тебе, Розовая Чайка! С прибытием!

Гусеницы походного шелкопряда выступают в поход в строгом порядке. Каждый видит только идущего впереди и держится за идущего впереди, чтобы не сбиться с пути — что очень важно в походе.

Но если случится какой-нибудь поворот и последний окажется впереди первого, то первый тут же ухватится за него и уже не будет чувствовать себя первым. И они будут ходить по кругу, бесконечно долго ходить по кругу, потому что будут среди них и вторые, и пятые, и десятые, но не будет первого, который смог бы их куда-нибудь повести. И это будет их самый дальний поход, потому что самый дальний поход — это, как известно, поход по кругу.