Гибель Богов. (трилогия)
Шрифт:
Сталь, выкованная в разные века лучшими из лучших мастеров этого Мира, напоённая разнообразными чарами, со звоном столкнулась на крохотной зелёной прогалине под безумным, полыхающим беспорядочными зарницами небом.
Оказавшись в кольце, Хаген окружил себя сплошным сверкающим занавесом, сотканным из взмахов клинка. Голубой Меч рассекал воздух то спереди, то сбоку, то за спиной хединсейского тана, и лезвие вращалось с такой быстротой, что даже самый опытный глаз не смог бы проследить его движение. С какой бы стороны и как бы стремительно ни атаковали Хагена ведьмы, позабывшие в пылу схватки о Старом Хрофте (очевидно, сочтя его погибшим), все до единого их выпады натыкались на непробиваемую стену веерной защиты.
Раз, другой, третий лязгнули мечи, сшибаясь и разлетаясь; Хаген с трудом удерживался на ногах после каждого такого столкновения, он никогда не встречался с подобными противниками; каждая на голову превосходила всех прочих известных ему бойцов на мечах.
Хаген начинал этот поединок с холодной головой, он не дал чувствам волю и после того, как Старый Хрофт грудью заслонил его от неминуемой гибели, в груди тана клокотал яростный пожар, затушить который могла только кровь врагов, погасить уголья ненависти смогли бы лишь жалкие стоны ведьм под пытками – однако всему этому не было места в сознании Хагена, сражавшегося, точно страшная, бездушная боевая машина, и от этой холодной, нечеловеческой уверенности ведьмы явно почувствовали себя не в своей тарелке, несмотря на то что имели все преимущества. Они стали осторожничать, бросая друг на друга полные сомнений взгляды; однако град сыпавшихся на Хагена ударов не ослабевал – а вот силы хединсейского тана начинали таять.
Ведьмы, потерпев неудачу в первой схватке клинков, прибегли к колдовству, и, хотя Ученик Хедина без труда отразил их попытки усыпить его – точнее, даже не он сам, а его подсознание, – долго так продолжаться не могло. Хагену теперь пришлось думать о том, где взять силы для колдовского поединка, улавливая слабые отзвуки вызванного чужой волшбой вращения Мира. Поневоле внимание его ослабло, и мечи ведьм трижды со скрежетом резали кольца в его доспехе, огненная боль вспыхивала там, где вражеские клинки, не пробив кольчуги, оставляли тем не менее глубокие следы на теле.
«Тебе скоро конец, – услыхал Хаген тонкий женский голос в своём сознании. Можно было не сомневаться, говорила та самая ведьма с разрубленной Огненной Чашей. – Как бы хорошо ни махал мечом ты, глупец, скоро ты будешь наш – и тогда ты ответишь нам за всё. Ты и твой дружок – правда, он сейчас больше смахивает на жареную свинью, но ничего, голодные… – она произнесла слово, наверное чье-то имя, его Хаген не разобрал, – будут безмерно счастливы и такому угощению».
Все существо тана, и разум, и тело, слились сейчас в единое целое, образуя тот безупречный боевой инструмент, который единственный давал шанс на спасение. Казалось, в сознании не должно возникнуть ни единой посторонней мысли – однако голос ведьмы звучал мерно и чётко, она словно вбивала фразы в голову Хагена десятипудовым кузнечным молотом. Волей-неволей, но Хаген воспринимал её слова, она отвлекала его внимание, и ещё один удар отозвался жгучей, давящей болью в плече. На сей раз остриё меча кольнуло кожу, доспех был пробит почти насквозь.
И тут Хаген понял, что ему действительно приходит конец. Он продержится ещё некоторое время, теряя и теряя силы – пока его не прирежут, точно быка на бойне. Его могла выручить только магия – или Диск Ямерта, но руки хединсейского тана не имели ни единой лишней секунды, чтобы отцепить страшное оружие от пояса.
Словно наяву, Хаген слышал скрип костей за спиной. Смерть в виде скелета с косой, как изображают её все до единого живописцы в Храмах Хьёрварда, стояла совсем близко, холодное дыхание, с шипением вырывавшееся сквозь зубы оскалившегося в усмешке черепа, жгло затылок сквозь сталь шлема…
И тут сквозь всю толщу Миров он услыхал другой голос, спокойный, сильный, уверенный, этот голос произносил слова с чуть заметной хрипотцой; над полем боя в сгустившемся зеленоватом тумане смутно маячили два глаза о четырёх зрачках каждый. Эти глаза смотрели прямо на тана, и в них Хаген ясно, как в книге, читал: «Неужели ты дашь им так просто убить себя, ты, отмеченный вниманием самого Духа Познания?!»
Словно слепящая огненная вспышка, вырвавшиеся наружу ненависть, боль невосполнимой утраты и понимание того, что Старый Хрофт, судя по всему, погиб, чтобы только жил он, Хаген, смели все преграды, барьеры, наставления и расчёты. Будь что будет, он не станет покорно ждать гибели!
Тан закричал, разрывая горло страшным боевым рёвом, хриплым, диким и первобытным, означавшим только одно – что он сам ищет смерти, но погибнут и все, кто окажется на его пути. Боевое безумие впервые в жизни полностью овладело им – и, под внимательным взглядом Великого Дракона, он рванулся в гибельную атаку – гибельную или для него, или для врагов. Меч ведьмы разрубил кольчугу на спине, Хагена бросило вперёд – он даже не заметил этого. Время остановилось; Голубой Меч медленно, отчего-то очень медленно наискось рухнул на подставленный было серебристый клинок, рассёк его, точно тот сделан был из сухих стеблей, и, продолжая смертельное полукружье, остановился, лишь дойдя до самого сердца ведьмы.
В следующий миг клинок был уже выдернут из раны – с такой быстротой, что на нём не осталось ни единой капли крови. Тан развернулся, грудью бросившись на три летящих навстречу меча, его собственное орудие отшибло в сторону два из них, последний пронзил бахтерец и погрузился в тело, однако Хаген не почувствовал боли – его голубая сталь уже неслась, оставляя за собой огненную дорожку, она врезалась в тело ближайшей Ночной Всадницы, развалило его напополам, затем точно так же она поразила вторую и третью ведьму. Битва внезапно окончилась.
Хаген не видел, как растаяли внимательно наблюдавшие за ним глаза Великого Орлангура, как исчез окутавший их туман; задыхаясь, тан упал на колени, обессиленный, терзаемый жестокой болью, впившейся в сознание подобно исполинскому скорпионьему жалу; бок со стороны сердца заливала кровь, он не мог наступить на левую ногу; глаза разъедал попавший под веки пот.
Он не скоро пришёл в себя – по собственным меркам; каждое движение сопровождалось болью, однако же он смог принять нужную для сотворения заклятья позу и чарами остановил кровь. Едва только в голове чуть прояснилось, он захромал к Старому Хрофту.
Доспехи Древнего Бога, выдержавшие бессчётное число схваток, ещё не успели остыть; обжигая ладони, тан стянул шлем, отбросил стальной горшок и содрогнулся, увидев, во что превратилось лицо Отца Дружин. Пламя изъело плоть до самых костей, выжгло оба глаза, слизнуло волосы вместе с кожей…
– Хрофт… – выдавил из себя Хаген, с никогда ещё не испытанной робостью кладя ладони тому на плечи.
– Хаген… – слабый шёпот зазвучал в сознании тана, обугленные остатки губ Владыки Асгарда не шелохнулись. – Я жив, Хаген. Я стоял на самом краю, но я ещё жив. Положи меня здесь. И если сможешь – хоть пригоршню воды из Источника Мимира. Тогда ещё поживём. Хоть пригоршню. Хоть глоток… – Голос Хрофта слабел и наконец замер где-то в отдалении.
Как бы сильно ни терзали Хагена боль и усталость, он не утратил присутствия духа – словно это тело принадлежало вовсе не ему. Он заставил его подняться и безжалостно погнал переполненную болью груду мяса и костей вперёд, к Источнику. Он не думал сейчас о том, каким именно образом удастся одолеть неподкупного Стража; он понимал, что ждать удобного момента нельзя и, значит, придётся идти напролом.
Поворот, поворот, ещё один поворот – дорога обогнула последний выступ скалы, и Хагену открылась зачарованная долина со стоящим посреди неё величественным дубом, по сравнению с которым все остальные казались саженцами-десятилетками. Легкий серебристый парок курился над Кипящей Купелью, подле неё тан увидел сидящую фигуру весьма внушительного роста – однако, не колеблясь, зашагал прямиком к Источнику.