Чтение онлайн

Другие же полки Латышских бригад, пессимистически настроенные и не желавшие служить «красному молоху», при передвижениях и вообще во время Гражданской войны в начале 1918 года, утонули, распылились в массах на обширной территории России, присоединившись к общему русскому добровольческому освободительному движению на всех фронтах. В составе добровольческих армий адмирала Колчака в Сибири составилась даже целая Латышская отдельная бригада полковника Гопнера, в составе двух полков — Троицкий и Имаита, ушедшие с боем от «красных москвичей» еще в начале 1918 года, весною, и принимавшие участие во всех боях добровольческие армии, до последнего момента существования в Сибири и на Дальнем Востоке Временного правительства освободительного движения.

Наконец во время одного из многих горячих боев добровольцев с красными шайками севернее города Екатеринодара, в одиноком домике, в поле, рано утром 31 марта 1918 года генерал Корнилов был убит. Красный артиллерийский снаряд случайно задел угол домика, где находился Корнилов, и разорвался. И того же числа доблестные кубанские граждане, добровольцы-казаки отряда генерала Павлюченко, энергичным, коротким ударом во фланг противнику вытеснили из пределов своей родной земли и Кубанского свободного края весь «северокавказский красный Московский фронт» и его штабы с отрядами большевиков на Царицын, а дальше — и на Москву.

Только весною 1918 года «красная Москва» и ее «С.С.С.Р-ов» правители поспешили переименовать и переформировать все полки 1-й и 2-й Латышских стрелковых бригад в красноармейские полки, хотя и без людей; но такова уж была тогда ее мода: для устройства паники и по германскому образцу.

На самом же внешнем фронте к 23 февраля положение было таково, что и сам противник был небоеспособен, но все же с конца января 1918 года беспрепятственно продвигался во внутрь российской страны: на юге захватил всю Украину, вплоть до Таганрога — Харкова — Чернигова, а на северном фронте легко, без боя, взял Венденские укрепленные высоты, как и Ригу, и Усть-Двинскую крепость 21 августа 1917 года, и свою боевую линию перенес в то время далеко на восток, восточнее линии Полоцк — Остров — Псков, ежеминутно угрожая занятием территории Витебск — Новосокольники — Дно — Петроград.

Вполне понятен был такой маневр германцев. В то время «российские большевики», или «С.С.С.Р-ы», вели мирные переговоры в Брест-Литовске с представителями императора Вильгельма II и, конечно, без аннексии и контрибуций; тут-то и нужен был нажим, да и продовольствие к тому же нужно было для центральных держав, истощенных четырехлетней войной.

Как в тылу, ближе к фронтам, так и по всей стране, усилились репрессии властей — Советов. Газеты, местные конечно, полны сенсаций о каком-то «предательстве контрреволюционеров», сваливая вину об этом с больной головы на здоровую…

— Не удивляйтесь, господа! — неожиданно прервал рассказ и критику юнкера Авдуша Цепа Генерального штаба полковник Казбегоров. — До 90 % из всего состава русских офицеров Генерального штаба вынуждены изменить свои убеждения, через что потеряли и веру в свой истинный народ, но поспешили стать «спецами» у «С.С.С.Р-ов» и, как видите, верою и правдою служат им на пользу этому пагубному нововведению… Кто же будет спасать Россию и ее народы? Ведь жив и будет жить лишь тот, кто борется, кто верит в результат своей борьбы и смело поставил перед собою цель святую, стремится к ней и мыслями и душою, творя истинную черту Божества. Суворовых и Кутузовых теперь ведь нет, воспетых даже иностранцами: как они, полны любви, силы воли и не страшась трудов великих, взбирались упрямо на вершину и только с высоты, подобно исполинам, сурово и задумчиво глядели на мир… Теперь же мы видим совершенно обратное — личные мелкие расчеты и бесхарактерность: спасайся кто может! Масонский мистицизм, упорно насаждавшийся в народе в виде мистическо-художественной литературы и пропаганды, достиг своей цели, посеяв всюду пессимизм и обезличив граждан — все, мол, виноваты, только не мы… К тому же и веры нет у них самих: не могут положиться ни на себя, ни на свой истинный народ.

Отец Цепа в то время, как старший железнодорожный агент, с раннего утра был на службе, а старушка-мачеха дома у себя в комнате. Неожиданно к дому их подъехал открытый автомобиль, и из него выскочил комиссар Касуш Фрукт; как-то сгорбившись, он поспешно вошел в их дом, направляясь в комнаты старушки Цепа. Минут через двадцать Фрукт вновь появился около автомобиля, а за ним следовала сзади и «тетенька» его, старушка Цепа, по-дорожному одетая; и оба на том же автомобиле поспешно уехали куда-то в город.

Был приятный солнечный день конца февраля: тихо, тепло и снег начинал было уже быстро таять. Наши герои также поспешили выйти в город — насладиться первой солнечной теплотой, предвещавшей скорое наступление весны, а также и проветриться немного. Все трое направились на бульвар, где им и представилась первая картина. Все тот же автомобиль, но с красным флажком впереди мотора, а в нем четыре человека вооруженных красногвардейцев, одетых в новенькие серые шинели и такие же фуражки; на груди у каждого большие красные банты, а на фуражках, вместо кокард, нечто вроде большой звезды. Автомобиль мчался по Бульварному проспекту, мимо парка, направляясь к дому губернского комиссара «товарища» Дожи. Было 11 часов дня.

— Члены Чрезвычайной комиссии поехали куда-то на охоту, вероятно, нащупали где-то «живой и мертвый товар»! — шутя, проговорил полковник Казбегоров, обращаясь к жене, идущей с ним под руку; а толкнув локтем потихоньку идущего с ним рядом с другой стороны брата жены, юнкера Цепу, он добавил: — Мужайся, Авдуш! Не теряй надежды.

— Безобразная жизнь настала, — уныло протянул в ответ юнкер Цепа. — Сегодня ты живешь, а завтра?. Будешь ли ты жить? Про то никто не смеет даже и подумать. На ближайшего друга, товарища, отца и матерь и то нельзя положиться, что они не выдадут тебя! Все один другого предают, один на другого клевещут, и тем только и живут, — и он с болью на сердце опустил голову на грудь, как бы рассматривая человеческие следы.

— Нам следовало бы пробираться дальше, на юг! Здесь пропасть можно и с голоду и от безработицы, — вновь проговорил полковник Казбегоров неуверенным топом.

— Да, господа! Как видно, подошло их время, нужно быть очень осторожным, — согласилась и Людмила Рихардовна, — сегодня у меня хотя и пресквернейшие чувства, но все же с идеей Дэзи я вполне согласна.

— Ну, возьмем хотя бы для примера наших стариков, в особенности «матерь», — как бы продолжая свой предыдущий ответ, снова заговорил юнкер Цепа, — они возятся с этим негодяем Фруктом, со своим племянником, и вот сегодня же «мама» опять уехала куда-то с ним, вероятно, торгуется… А, впрочем, что тут и говорить! Господа, пойдемте-ка лучше за город, по шоссе и немного освежимся…

Все без отговорок скоро согласились: взяли ближайшего, случайно попавшегося на улице извозчика с санями образца московских троек и, удобно усевшись, приказали кучеру ехать шагом, а сами на французском языке стали выяснять причину усиленного разложения общественности и самого города. Виновника между ними, как и следовало ожидать, не оказалось. Всему виноваты были грабители-насильники «красные товарищи» и им «сочувствующие». И так, в непринужденном и веселом разговоре, они и провели время в поездке по шоссе до 12 часов дня. А затем заехали в городскую управу, как тогда ее называли, в городской комитет, получили дополнительные карточки на мануфактуру и галантерею и тем же извозчиком уехали домой обедать.

Около часу дня они были уже около дома своей квартиры. Полковник остался расплачиваться с извозчиком, а Людмила Рихардовна с братом поспешила войти в дом, как будто бы какая-то невидимая сила тянула ее туда скорее. И вот еще в передней через стеклянные двери она заметила, что дверь в их комнату открыта; она как пуля влетала в столовую, где у стола сидела мачеха ее и какой-то полуинтеллигент, молодой мужчина в статском, но подпоясанный солдатским ремнем, и сбоку, на ремне висит у него большой револьвер в деревянной кобуре, а на столе — много пачек каких-то бумаг, предметов и вещей, принадлежащих мужу; дальше, на стульях, сидят три красногвардейца, вооруженных винтовками. Дверь в их комнату не открыта, а взломана, а в самой комнате — полный хаос и разрушение.