Чтение онлайн

Когда мы узнали, что люди ушли, вы выскользнули из дворца, чтобы направиться к городским воротам. Мне было приятно видеть выражение великого изумления, появившееся на ее лице, когда впервые в своей жизни моя прекрасная королева посмотрела на небо, деревья и внешний мир. Она взяла меня за руку, и мы пошли, как двое детей, вышедших поиграть на луг. Как раз перед тем, как мы достигли городских ворот, этот проклятый священник увидел нас и побежал за нами с луком и стрелами в руках. Он пустил в меня стрелу, и она попала мне в руку. Стрела была отравлена, и яд казался расплавленным огнем, бегущим по моим венам. Это почти свело меня с ума от боли, но я схватил руку королевы и отчаянно помчался дальше, потому что я бежал, спасая свою жизнь и все, что было мне дорого. Этот священник был молодым человеком и мог бегать, как дикий олень, и прежде чем мы добрались до болота, он догнал нас и ударил меня каменным ножом. Смотрите, вот шрам, который он оставил. Моя отравленная рука распухла, и от нее было мало толку, но другой рукой я вытащил револьвер и выстрелил в священника, слегка ранив его в плечо. Он казался обезумевшим человеком, и я думаю, это было потому, что я уводил его королеву, и в нем не было никакого страха. Казалось, у него была сила великана, и он схватил меня за горло, повалил на землю и отобрал у меня револьвер. Он видел, как я стрелял, понял, как пользоваться оружием, и когда я лежал на земле оглушенный и почти потерявший сознание, он направил его мне в сердце. Как только он выстрелил, королева бросилась вперед, чтобы защитить меня, пуля, предназначенная мне, вошла ей в грудь, ее алая кровь брызнула мне в лицо, и она упала в мои объятья. Священник в страхе отшатнулся от того, что он наделал, и я на время забыла о нем в своем горе по моему любимому человеку. О, Боже! Я вижу ее сейчас, ее прекрасное лицо, обращенное ко мне в предсмертной агонии. Она прошептала мне, что будет любить меня в другом мире так же, как в этом, а потом она умерла. Воспоминание о ее умирающем лице преследовало меня с того часа и по сей день и будет преследовать меня до тех пор, пока смерть не закроет мне глаза.

Ты знаешь, что такое безумие? Я почувствовал безумие, когда моя любимая королева умерла у меня на руках. Кровь ревела в моем мозгу с шумом, подобным реву разгневанного моря, небо казалось красным, и моя сила росла, пока у меня не появилась сила двадцати демонов. Я схватил этого языческого священника за горло, я разорвал его плоть на части, я раздробил все кости в его теле, а затем я завыл, потому что он был мертв и у меня не было сил причинять ему вред дальше.

Тогда печаль и огорчение снизошли на меня, как облако. Я ласкал мертвое тело моей любимой, я открыл ее прекрасные глаза, которые уже были затуманены смертью, я умолял ее заговорить, и я молился, чтобы мне позволили умереть вместе с ней. Но она была мертва, ее чистая душа отправилась в лучший мир, чем этот, и все, что мне оставалось, – это вернуть ее тело земле. Я похоронил ее там, на краю болота, а затем снова углубился в пустыню и покинул это проклятое место, где я познал большее, чем радость жизни, и худшее, чем горечь смерти.

Когда, наконец, я снова нашел дорогу в Мексику, я нашел своего отца на смертном одре. Он взял мою руку в свою, сказал мне, что величие принадлежит мне, если я приму его, а затем он навсегда закрыл глаза. У меня не было вкуса к почестям или славе, мои амбиции были похоронены в той могиле у болота на Юкатане, и я стал тем, кем я сейчас являюсь – скитальцем по лицу земли, у которого нет радости в жизни, опечаленным и с разбитым сердцем человеком, тоскующим по дню своей смерть.

Давным-давно все мои друзья бросили меня. Они сказали, что я сумасшедший – я, который мог бы носить одно из почетных имен этой земли, если бы я не скитался, как дикарь, по пустыням и на границе. Это они обманутые, а не я. Я познал полноту жизни, и я знаю, что счастье не в пустых почестях и радостных возгласах множества дураков. И когда я блуждаю по пустыне, иногда она приходит ко мне, она, мой любимый человек. Это приходит не ее воспоминание, это она сама. Много раз в темноте я вижу, как ее прекрасные глаза сияют глядя на меня, я чувствую, как ее золотые волосы падают на мое лицо, я чувствую глубокую радость от ее присутствия. Ах, она сейчас придет, она сейчас придет! Неужели вы не видите? Разве она не прекрасна? О, querida 2 , amante 3 , дорогая, подойди ближе, прикоснись ко мне, поговори со мной!

***

Мужчина упал лицом вперед, у его рта собралась белая пена, а в глазах было такое выражение, какого я никогда раньше не видел. Я испугалась, что он умирает, и поспешила найти помощь, чтобы отнести его в дом и позаботиться о нем. Я встретил прогуливающегося офицера из казарм и попытался заставить его поторопиться к этому человеку. В Мексике никто не спешит, и офицер неторопливо шел вперед, как человек, у которого впереди вечность. Когда мы подошли к распростертому мужчине, офицер мгновение смотрел на него, а затем, перекатывая коричневую сигарету между пальцами, повернулся ко мне и сказал:

Не беспокойтесь, синьор. Он скоро придет в себя. Это всего лишь Пабло Гарсия, сумасшедший, и он часто бывает таким.

1882 год

Повествование, к которому эта заметка является вводной, было найдено среди бумаг покойного профессора С. Эрастуса Ларраби, и меня, как знакомого джентльмена, которому они были завещаны, попросили подготовить его к публикации. Это оказалось очень простой задачей, поскольку документ оказался настолько необычного характера, что, если он вообще будет опубликован, он, очевидно, останется без изменений. Похоже, что у профессора действительно когда-то в жизни был приступ головокружения или что-то в этом роде, при обстоятельствах, сходных с описанными им, и в той степени, в какой его повествование может быть основано на фактах, как скоро оно сдвинется с этого фундамента или сдвинется ли вообще, читатель должен сделать вывод для себя. Кажется несомненным, что профессор никогда никому при жизни не рассказывал о чрезвычайно странных чертах описанного здесь опыта, но это могло быть просто из опасений, что его положение как человека науки будет таким образом задето.

РАССКАЗ ПРОФЕССОРА

Во время опыта, о котором я собираюсь написать, я был профессором астрономии и высшей математики в колледже Аберкромби. У большинства астрономов есть узкая специальность, и моей специальностью было изучение планеты Марс, нашего ближайшего соседа, но одного из маленького семейства Солнца. Когда никакие важные небесные явления в других местах не требовали внимания, мой телескоп чаще всего фокусировался на красноватом диске Марса. Я никогда не уставал прослеживать очертания его континентов и морей, его мысов и острова, его заливов и проливов, озер и гор. С большим интересом я наблюдал, как неделя за неделей суровой зимы продвигалась полярная ледяная шапка к экватору, и ее последующее отступление летом, свидетельствуя через космическую пропасть так же ясно, как написанные слова, о существовании на этой планете климата, подобного нашему. Специальность всегда рискует превратиться в увлечение, и мой интерес к Марсу, в то время, о котором я пишу, перерос в нечто большее, чем просто научный. Впечатление близости этой планеты, усиливаемое удивительной четкостью ее географии, видимой в мощный телескоп, сильно будоражит воображение астронома. Погожими вечерами я проводил часы, не столько внимательно наблюдая, сколько размышляя над его сияющей поверхностью, пока мне почти не удавалось убедить себя, что я вижу буруны, стремительно набегающие на крутой берег Земли Кеплера, и слышу приглушенный грохот лавин, сходящих с покрытых снегом гор Митчелл. Ни один земной пейзаж не обладал таким очарованием, чтобы удержать мой взгляд на этой далекой планете, чьи океаны неопытному глазу кажутся лишь более темными, а континенты – более светлыми, пятнами и полосами.

Астрономы единодушно заявили, что Марс, несомненно, пригоден для обитания существ, подобных нам, но, как можно предположить, я был не в настроении довольствоваться тем, что считал его просто пригодным для жизни. Я не допускал никаких сомнений в том, что он был обитаем. О том, какими существами могут быть эти обитатели, я нашел увлекательное предположение. Разнообразие типов, встречающихся у человечества даже на этой маленькой Земле, делает весьма самонадеянным предположение, что обитатели разных планет не могут характеризоваться более глубокими различиями. Где такие различия, в сочетании с общим сходством с человеком, могут заключаться, будь то в простых физических различиях или в разных ментальных законах, в отсутствии некоторых из великих двигателей страстей у людей или в обладании совершенно другими, были необычными темами, неизменно привлекающими мой разум. Видения Эльдорадо, которыми девственная тайна Нового Света вдохновляла первых испанских исследователей, были скучными и прозаичными по сравнению с предположениями, что было вполне закономерно, когда проблема заключалась в условиях жизни на другой планете.

Это было время года, когда Марс наиболее благоприятен для наблюдения, и, стремясь не потерять ни часа драгоценного времени года, я провел большую часть нескольких ночей подряд в обсерватории. Я полагал, что сделал несколько оригинальных наблюдений относительно направления побережья Земли Кеплера между полуостровом Лагранжа и заливом Кристи, и именно на это место были особо направлены мои наблюдения.

На четвертую ночь другая работа задержала меня в кресле наблюдателя до полуночи. Когда я настроил прибор и впервые взглянул на Марс, я помню, что не смог сдержать возгласа восхищения. Планета была довольно яркой. Она казалась ближе и больше, чем я когда-либо видел ее прежде, и ее необычный румянец был еще более поразительным. За тридцать лет наблюдений я не припомню ни одного случая, когда отсутствие выбросов в нашей атмосфере совпадало бы с такой безоблачностью в атмосфере Марса, как в ту ночь. Я мог ясно различить белые массы пара на противоположных краях освещенного диска, которые являются туманами его рассветов и вечеров. Снежная громада Маунт-Холла на фоне земли Кеплера вырисовывалась с удивительной четкостью, и я мог безошибочно различить голубой оттенок океана Де-Ла-Рю, омывающего его подножие, – удивительное зрелище, в действительности часто наблюдаемое астрономами, хотя я никогда раньше не делал этого к своему полному удовольствию.

Я был впечатлен мыслью, что если я когда-нибудь и сделаю оригинальное открытие в отношении Марса, то это будет в тот вечер, и я верил, что должен это сделать. Я дрожал от перемешавшихся восторга и беспокойства и был вынужден сделать паузу, чтобы восстановить самообладание. Наконец, я приложил глаз к окуляру и направил свой взгляд на ту часть планеты, которая меня особенно интересовала. Мое внимание вскоре стало фиксированным и поглощенным намного больше, чем при обычных моих наблюдениях, и это само по себе подразумевало необычную степень концентрации. Во всех умственных устремлениях и задачах я был на Марсе. Каждая способность, любая восприимчивость чувств и интеллекта, казалось, постепенно переходили в глаза и концентрировались в процессе созерцания. Каждый атом нервов и силы воли объединились в стремлении видеть немного, и еще немного, и еще немного, яснее, дальше, глубже.

Следующее, что я смог вспомнить, – я был на кровати, которая стояла в углу комнаты для наблюдений, приподнявшись на локте и пристально глядя на дверь. Это было средь бела дня. Полдюжины мужчин, в том числе несколько профессоров и доктор из деревни, были вокруг меня. Некоторые пытались заставить меня лечь, другие спрашивали, чего я хочу, в то время как доктор убеждал меня выпить немного виски. Машинально отталкивая их руки, я указал на дверь и воскликнул: "Президент Биксби идет", высказывая единственную мысль, которая в тот момент содержалась в моем ошеломленном уме. И действительно, как раз в тот момент, когда я говорил, дверь открылась, и почтенный глава колледжа, несколько ошалевший от подъема по крутой лестнице, стоял на пороге. С чувством невероятного облегчения я откинулся на подушку.

Оказалось, что я потерял сознание, находясь в кресле наблюдателя, прошлой ночью, и был найден уборщиком утром, моя голова упала вперед на телескоп, как будто я все еще наблюдал, но мое тело было холодным, жестким, без пульса и, на первый взгляд, мертвым.

Через пару дней я снова был в порядке и вскоре должен был бы забыть этот эпизод, если бы не очень интересная догадка, которая возникла в связи с ним. Она была ни о чем ином, как о том, что, пока я лежал в обмороке, я находился в сознательном состоянии вне и независимо от тела, и в этом состоянии получал впечатления и проявлял способности восприятия. Для этой необычной теории у меня не было никаких других доказательств, кроме того факта, что в момент пробуждения я знал, что президент Биксби поднимается по лестнице. Но какой бы удивительной ни была эта догадка, она казалась мне безошибочной по своему содержанию. Это знание, несомненно, было у меня в голове в момент пробуждения от обморока. Его, конечно, не могло быть у меня до того, как я упал в обморок. Следовательно, я должен был получить его в то же время, то есть я должен был находиться в сознательном, восприимчивом состоянии, в то время как мое тело было бесчувственным.