Чтение онлайн

– Но никто не может знать будущее, кроме как по вдохновению Бога, – сказал я.

– Все наши способности вдохновлены Богом, – был ответ, – но, конечно, в предвидении нет ничего такого, что заставляло бы относиться к нему так высоко, как к любому другому. Задумайтесь на мгновение о физической аналогии этого случая. Ваши глаза расположены в передней части головы. Вы сочли бы странной ошибкой, если бы их поместили позади. Вам может показаться, что это расположение рассчитано на то, чтобы нарушить их предназначение. Не кажется ли столь же рациональным, что ментальное видение должно быть направлено вперед, как это происходит с нами, освещая путь, по которому нужно идти, а не назад, как у вас, показывая только тот путь, который вы уже прошли и, следовательно, больше не беспокоящий? Но, без сомнения, милосердное Провидение не позволяет вам осознать всю нелепость вашего затруднительного положения, каким оно нам представляется.

– Но будущее вечно! – воскликнул я. – Как может ограниченный разум постичь это?

– Наше предвидение подразумевает только человеческие способности, – был ответ. – Это ограничено нашим индивидуальным уровнем на этой планете. Каждый из нас предвидит ход своей собственной жизни, но не жизни других людей, за исключением тех случаев, когда они связаны с его жизнью.

– То, что такая сила, как вы описываете, может сочетаться с простыми человеческими способностями, – это больше, о чем когда-либо осмеливались мечтать наши философы, – сказал я. – И все же, кто скажет, в конце концов, что Бог отказал нам в этом не из милосердия? Если это счастье, как и должно быть, – предвидеть свое счастье, то предвидеть свои горести, неудачи, да, и даже свою смерть должно быть очень удручающе. Ибо, если вы предвидите свою жизнь до конца, вы должны предвидеть час и условия своей смерти, не так ли?

– Совершенно верно, – последовал ответ. – Жизнь была бы очень рискованным делом, если бы мы не знали о ее пределе. Ваше незнание времени вашей смерти производит на нас впечатление как одна из самых печальных особенностей вашего бытия.

– А мы, – ответил я, – считаем его одним из самых милосердных.

– Предвидение вашей смерти, конечно, не предотвратило бы вашу смерть, – продолжал мой спутник, – но это избавило бы вас от тысячи смертей, от которых вы страдаете из-за неуверенности, можете ли вы безопасно рассчитывать на уходящий день. Дело не в смерти, которой вы умираете, а в тех многих смертях, которыми вы не умираете, которые омрачают ваше существование. Бедные существа с завязанными глазами, которыми вы являетесь, съеживающиеся на каждом шагу в ожидании удара, который, возможно, не наступит до старости, никогда не поднося чашу к губам со знанием, что вы будете жить, чтобы выпить ее, никогда не будучи уверенным, что снова встретите друга, с которым расстаетесь на час, в чьих сердцах не хватает счастья, чтобы прогнать холод вездесущего страха, какое представление вы можете составить о божественной безопасности, с которой мы наслаждаемся своей жизнью и жизнью других, тех, кого мы любим! У вас на Земле есть поговорка: "Завтра принадлежит Богу", но здесь завтра принадлежит нам, как и сегодня. Для вас, по какой-то непостижимой цели, Он считает нужным раздавать жизнь мгновение за мгновением, без уверенности, что каждое не будет последним. Нам Он дает сразу целую жизнь, пятьдесят, шестьдесят, семьдесят лет, – поистине божественный дар. Боюсь, такая жизнь, как ваша, не представляла бы для нас особой ценности, ибо такая жизнь, какой бы долгой она ни была, длится всего мгновение, поскольку это все, на что вы можете рассчитывать.

– И все же, – ответил я, – хотя знание продолжительности ваших жизней и может дать вам завидное чувство уверенности, в то время, когда конец далек, разве это не компенсируется ежедневно растущим бременем, с которым ожидание конца, по мере его приближения, должно порождать страх?

– Напротив, – последовал ответ, – смерть, никогда не вызывавшая страха, по мере приближения становится все более и более безразличной к умирающему. Смерть тяжела для тебя, потому что ты живешь прошлым. Все ваши знания, все ваши привязанности, все ваши интересы уходят корнями в прошлое, и по этой причине, по мере того как жизнь удлиняется, она усиливает свою власть над вами, а память становится более ценным достоянием. Мы, напротив, презираем прошлое и никогда не зацикливаемся на нем. Память у нас, далекая от того болезненного и чудовищного наполнения, каким она является у вас, является не более чем рудиментарной способностью. Мы живем всецело в будущем и настоящем. Что касается предвкушения и настоящего вкуса, то наши переживания, будь то приятные или болезненные, теряют интерес к тому времени, когда они проходят. Накопленные сокровища памяти, от которых вы так мучительно отказываетесь после смерти, мы вообще не считаем потерей. Наши умы полностью питаются будущим, мы думаем и чувствуем только так, как мы ожидаем; и поэтому, по мере того, как будущее умирающего сужается, остается все меньше и меньше того, о чем он может думать. Его интерес к жизни уменьшается по мере того, как идей, которые она предлагает, становится все меньше, пока, наконец, смерть не застанет его с его разумом tabula rasa 4 , как у вас при рождении. Одним словом, его забота о жизни сводится к нулю, прежде чем его призовут отказаться от нее. Умирая, он ничего не оставляет после себя.

– А посмертие, – спросил я, – разве этого не боятся?

– Конечно, – последовал ответ, – мне нет необходимости говорить, что страх, который затрагивает только самых невежественных на Земле, нам вообще не известен и был бы сочтен кощунственным. Более того, как я уже сказал, наше предвидение ограничено нашей жизнью на этой планете. Любые предположения, выходящие за их рамки, были бы чисто гадательными, и наши умы отталкивает малейший намек на неопределенность. Для нас предположительное и немыслимое – синонимы.

– Но даже если вы не боитесь смерти как таковой, – сказал я, – у вас есть сердца, которые можно разбить. Разве нет боли, когда разрываются узы любви?

– Любовь и смерть – не враги на нашей планете, – последовал ответ. – У постели умирающего нет слез. Тот же самый благотворный закон, который позволяет нам так легко расстаться с жизнью, запрещает нам оплакивать друзей, которые покидают нас, или им оплакивать нас. Что касается вас, то именно общение, которое у вас было с друзьями, является источником вашей нежности к ним. У нас основой нежности является предвкушение общения, которым мы будем наслаждаться. Как наши друзья исчезают из нашего будущего с приближением их смерть оказывает такое же влияние на наши мысли и привязанности, как это было бы с вами, если бы вы забыли о них по прошествии времени. По мере того, как наши умирающие друзья становятся все более и более равнодушными к нам, мы, действуя по тому же закону нашей природы, становимся безразличными к ним, пока в конце концов мы не станем едва ли более чем добрыми и сочувствующими наблюдателями у постелей тех, кто относится к нам одинаково без острых эмоций. Итак, наконец, Бог осторожно разматывает, вместо того чтобы разорвать путы, которые связывают наши сердца вместе, и делает смерть такой же безболезненной для живущих, как и для умирающих. Отношения, призванные принести нам счастье, не являются также средством мучить нас, как в случае с вами. Любовь означает радость, и только ее, для нас, вместо того, чтобы благословлять нашу жизнь какое-то время, чтобы потом опустошать ее, заставляя нас платить особой и отдельной болью за каждый трепет нежности, требуя слезы за каждую улыбку.

– Есть и другие расставания, кроме расставания из-за смерти. Неужели и в них нет печали для вас? – спросил я.

– Конечно, – последовал ответ. – Разве вы не видите, что так должно быть с существами, освобожденными предвидением от болезни памяти? Вся печаль расставания, как и смерти, приходит с вами из взгляда назад, который не позволяет вам увидеть свое счастье, пока оно не пройдет. Предположим, что вашей жизни суждено быть благословленной счастливой дружбой. Если бы вы могли знать это заранее, это было бы радостным ожиданием, скрашивающим прошедшие годы и подбадривающим вас, когда вы преодолевали периоды отчаяния. Но нет; ты не узнаешь о ней, пока не встретишь того, кто станет твоим другом. И даже тогда вы не догадываетесь, кем он должен быть для вас, чтобы вы могли обнять его после первого же взгляда. Ваша встреча холодна и безразлична. Пройдет много времени, прежде чем между вами по-настоящему разожжется огонь, и тогда уже наступит время расставания. Сейчас, действительно, огонь горит хорошо, но отныне он должен поглотить ваше сердце. Только после того, как они умрут или уйдут, вы полностью осознаете, насколько дорогими были ваши друзья и насколько приятным было их общение. Но мы – мы видим, как наши друзья издалека идут нам навстречу, уже улыбаются нам в глаза, за годы до того, как наши пути пересекутся. Мы приветствуем их при первой встрече, не холодно, не неуверенно, а восторженными поцелуями, в экстазе радости. Они сразу вступают в полное владение сердцами, давно согретыми и освещенными для них. Мы встречаемся с тем безумием нежности, с которым ты расстаешься. И когда для нас, наконец, наступает время расставания, это означает только то, что мы больше не должны вносить свой вклад в счастье друг друга. Мы не обречены, как вы, расставаясь, забирать с собой радость, которую мы принесли нашим друзьям, оставляя на ее месте боль утраты, так что их последнее состояние хуже первого. Расставание здесь похоже на встречу с тобой, спокойную и невозмутимую. Радость предвкушения и обладания – единственная пища любви для нас, и поэтому у Любви всегда улыбающееся лицо. С тобой она питается мертвыми радостями, прошлым счастьем, которые также являются подпиткой печали. Неудивительно, что любовь и печаль так похожи на Земле. Среди нас распространена поговорка, что, если бы не зрелище Земли, остальные миры не смогли бы оценить доброту Бога к ним; и кто может сказать, что это не причина, по которой перед нами предстает столь жалкое зрелище?

– Вы рассказали мне удивительные вещи, – сказал я, поразмыслив. – Странно, но логично, что такая раса, как ваша, должна с удивлением и жалостью смотреть на Землю. И все же, прежде чем я соглашусь со столь многим, я хочу задать вам один вопрос. В нашем мире известно некое сладостное безумие, под влиянием которого мы забываем все, что есть плохого в нашей судьбе, и не променяли бы его ни на божью. До сих пор это сладостное безумие рассматривается людьми как компенсация, и даже больше, чем компенсация, за все их страдания, что если вы не знаете любви так, как знаем ее мы, если эта потеря – цена, которую вы заплатили за свое божественное предвидение, мы считаем себя более благосклонными к Богу, чем вы. Признайтесь, что любовь, с ее силой, ее сюрпризами, ее тайнами, ее откровениями, совершенно несовместима с предвидением, которое заранее взвешивает и оценивает каждый опыт.

– О сюрпризах любви мы, конечно, ничего не знаем, – последовал ответ. – Наши философы верят, что малейшее удивление убьет существа нашего склада, как молния; хотя, конечно, это всего лишь теория, потому что только благодаря изучению земных условий мы способны составить представление о том, на что похоже удивление. Ваша способность выдерживать постоянные удары неожиданностей вызывает у нас величайшее изумление; и, согласно нашим представлениям, нет никакой разницы между тем, что вы называете приятными и болезненными сюрпризами. Теперь вы видите, что мы не можем завидовать вам из-за этих сюрпризов любви, которые вы находите такими сладкими, потому что для нас они были бы фатальными. В остальном, нет такой формы счастья, которую предусмотрительность так хорошо рассчитала, требующей усиления, как любовь. Позвольте мне объяснить вам, как это происходит. По мере того, как растущий мальчик начинает осознавать очарование женщины, он обнаруживает, смею предположить – как и у вас, что предпочитает один тип лица и фигуры другим. Чаще всего ему снятся светлые волосы, а может, и темные, голубые или карие глаза. С годами его фантазия, размышляющая над тем, что кажется ей лучшим и самым красивым из всех типов, постоянно дополняет это лицо мечты, эту призрачную форму, черты и особенности, оттенки и контуры, пока, наконец, картина не будет завершена, и он осознает, что в его сердце так тонко был изображен образ девушки, предназначенной для его рук.

– Могут пройти годы, прежде чем он увидит ее, но сейчас у него начинается одно из самых сладких служений любви, неизвестное вам. Юность на Земле – это бурный период страсти, раздражающий в сдержанности или буйствующий в избытке. Но та самая страсть, пробуждение которой делает это время для вас столь важным, оказывает здесь преобразующее и воспитывающее влияние, чьему мягкому и мощному влиянию мы с радостью доверяем наших детей. Соблазны, которые сбивают с пути ваших молодых людей, не имеют власти над молодежью нашей счастливой планеты. Он хранит сокровища своего сердца для его будущей хозяйки. Он думает только о ней, и ей даны все его клятвы. Мысль о вседозволенности была бы изменой его суверенной леди, чьим правом на все доходы ее существа он с радостью владеет. Ограбить ее, умалить ее высокие прерогативы означало бы обеднить, оскорбить самого себя, ибо она должна принадлежать ему, и ее честь, ее слава принадлежат ему. Все это время, пока он мечтает о ней днем и ночью, изысканной наградой за его преданность является знание того, что она знает о нем так же, как он о ней, и что в сокровенной святыне девичьего сердца его образ установлен, чтобы получать благовония нежности, которая не нуждается в сдерживании себя из-за страха возможного креста или разлуки.

– В свое время их сходящиеся жизни объединяются. Влюбленные встречаются, мгновение смотрят друг другу в глаза, а затем бросаются друг другу на грудь. Девушка обладает всеми прелестями, которые когда-либо волновали кровь земного любовника, но над ней есть другое очарование, для которого закрыты глаза земных влюбленных, – очарование будущего. В краснеющей девушке ее возлюбленный видит любящую и верную жену, в беспечной девушке – терпеливую, преданную мать. На груди Девы Марии он видит своих детей. Он предвидит, даже когда его губы берут ее первые плоды, будущие годы, в течение которых она должна быть его спутницей, его вездесущим утешением, его главной частью Божьей благости. Мы читали некоторые из ваших романов, описывающих любовь, какой вы ее знаете на Земле, и я должен признаться, мой друг, мы находим их очень скучными.