Гибель Светлейшего
Шрифт:
Забира сжалился над конюхом. Вынув из полевой сумки листок бумаги, он покрыл его крупными каракулями.
«Ученому коневоду товарищу Пряхину.
Конюха Полиенко не трожь за Светлейшего. Тому жеребцу произвел национализацию я, командир второго взвода третьего экскадрона 44 кавполка.
Отряд красноармейцев, покинув Эранию, двинулся на поиски Чумы. Старший конюх Полиенко как свалился замертво у дверей Синей конюшни, так и пролежал целый час. С большим трудом отлили его водой и привели в чувство.
Меморандум Эрании
На другое утро Евстафий Павлович Пряхин вместе с директором вернулся домой и узнал о несчастье, постигшем Эранию. Старик-коневод не стал ругать Полиенко — преданность конюха была ему хорошо известна. Вместе они растили жеребца, вместе ухаживали за ним и вместе мечтали увидеть от него замечательное потомство.
Выслушав печальный рассказ, конюха, Евстафий Павлович бессильно опустился на скамейку, стоявшую возле Синей конюшни. Он взглянул на голубое небо, и оно показалось ему черным. Старик расстегнул ворот рубашки и тяжело задышал, приложив ладонь к сердцу. И директор и Полиенко знали, что Евстафию Павловичу нельзя волноваться, но сейчас они меньше всего думали о его больном сердце. Они смотрели на смуглое, худощавое, заросшее, как у цыгана, черной курчавой бородой лицо и словно желали прочитать на нем мысли, тревожившие коневода. Но он молчал и только ощупывал впалую грудь ладонью. И Полиенко, видя, как страдает старик, и чувствуя свою вину, взмолился:
— Евстафий Павлович, ей-богу, Не виноват. Не давал! Силком увел. Вот цидульку дал, бугай окаянный.
Нахмурив густые, сросшиеся на переносице черны брови, Пряхин читал смятую бумажку, написанную куриным почерком. Наглый тон забировской расписки при вел его в бешенство.
— А не матрос он?
— Нет, кавалерист. Без обману. Как в стремя ногу вставил, я сразу увидал — старый солдат. Бурка на нем кавказская и шлем со звездой красной.
— Какой он из себя? Как выглядит?
— Долговязый… Здоровущий мужик… Чистый бугай. Рожа длинная, носатый… и подбородок у него большущий. Ручищи — во! Зверь, а не человек.
— Молодой?
— Не старый. Тридцати годов, пожалуй, не будет.
— Мы его найдем, — мрачнея, сказал Евстафий Павлович директору, — если только он расписку не дал фальшивую. Может, такого командира и в природе нет.
Коневод сознавал: каждая минута была дорога. Надо срочно догонять Забиру, пока конь еще цел.
— В какую сторону ушел отряд?
— Не знаю. Говорят, на Коромысловку, искать банду Чумы. Я без памяти был. Как увидел, что он угнал Светлейшего, так у меня и свет в глазах помутился.
— Скакать надо было сразу! — закричал Евстафий Павлович и, в исступлении сорвав с головы кожаную фуражку, швырнул ее на землю. — Догонять мерзавца! Изловить конокрада!
— А если телеграфировать командующему фронтом? — предложил директор. — Светлейший — единственный экземпляр в мире. Неужели командующий не поймет?
— Вы думаете, им сейчас до наших телеграмм? Пока разыщут этого негодяя, Светлейшего под ним подстрелят двадцать раз.
— А вы что предлагаете?
Коневод нервно теребил черную, без единого седого полоса, курчавую бороду.
— Телеграмма — телеграммой. Можно, разумеется, послать, если только примут. Я же немедленно выезжаю в погоню.
— Уважаемый Евстафий Павлович! — директор поймал коневода за пуговицу тужурки. — Это не погоня, а поиски потерянной иголки в стоге сена.
— Но вы поймите, что значит для России Светлейший! — крикнул коневод так громко, что голуби на Синей конюшне испуганно захлопали крыльями и перелетели на соседнюю крышу. — Я двадцать пять лет создавал это сокровище. Я отдал жизнь! Вы понимаете, жизнь!
Директор хорошо представлял, какая буря бушевала в душе Евстафия Павловича. Он знал истинную цену опытов Пряхина, знал настоящую цену Светлейшему. Любое государство уплатило бы за жеребца, уведенного Забирой, сотни тысяч рублей золотом. Но коневод был стар, у него больное сердце. Он ни за что не догонит Забиру, а если и догонит, то все равно не сумеет отнять коня. Пустая, опасная затея!
— Для меня нужно заготовить внушительный мандат, — сказал Евстафий Павлович, когда прошел приступ гнева. — Я еду догонять Забиру.
— Ну, что же, — вздохнул директор. — Бумажку написать легче легкого.
Мандат сочиняли в канцелярии вместе с научными сотрудниками. Его требовалось написать убедительным и для красного командования, и для белых, и для зеленых. Линия фронта, по изменчивости военного счастья, была неустойчивой. Коневод не знал, с какой властью ему придется столкнуться во время поисков Светлейшего. Он хотел обезопасить себя со всех сторон, от любых неожиданностей.
— Я думаю, придется сделать так, — объяснил директор, уничтожая десятый испорченный бланк. — Удостоверение напишем очень коротко, а к нему составим своеобразный меморандум, подробно разъясняющий смысл командировки товарища Пряхина. Если Евстафий Павлович попадет к белым или зеленым, он не будет показывать командировочного удостоверения, а ограничится одним лишь меморандумом, адресованным, так сказать, властям всех цветов политического спектра.
Предложение директора Евстафию Павловичу пришлось по душе, и он сам набросал текст меморандума:
В зоопарке Эрания произошло страшное несчастье. Красный командир второго взвода третьего эскадрона 44 кавалерийского полка похитил у нас редчайший экземпляр новой породы лошади, четырехлетнего жеребца серебристо-белой масти — Светлейшего.
Лошадь эта получена в результате двадцатипятилетних опытов ученого коневода Евстафия Павловича Пряхина.
Эрания рассматривает Светлейшего как единственного родоначальника новой лошадиной породы. Ценность его невозможно выразить ни в каких деньгах. Каждая капля его крови драгоценна.
В нашей стране тридцать миллионов лошадей. Ни одно государство в мире не обладает таким конским поголовьем. Но русская крестьянская лошадь слабосильна, мелка, беспородна. Нужно влить в ее жилы свежую кровь — тогда изменится все ее существо. А эта кровь и течет в жилах Светлейшего, похищенного из нашего зоопарка.
Россия охвачена огнем гражданской войны. Третий год льется человеческая кровь. Но рано или поздно война окончится, и перед победителями встанут задачи мирной трудовой жизни. Им придется подумать о разрушенном конском хозяйстве, ибо миллионы лошадей погибли и погибают во время войны. Вот тогда будет оценена наша работа по созданию жеребца Светлейшего, который положит начало новому русскому коневодству.
Мы обращаемся к командирам всех воинских отрядов с убедительной просьбой оказать ученому коневоду Евстафию Павловичу Пряхину содействие в поисках Светлейшего и в возвращении этого жеребца в зоопарк Эрания.
Во имя науки, во имя светлого будущего России — не оставьте нашу просьбу без внимания!
Евстафий Павлович прочитал меморандум директору, тот покачал головой и пришлепнул большую овальную печать.
— Может быть, вам взять с собой спутника? Все же будет веселее! — сказал директор, задумчиво разглядывая сухощавого старика коневода.
— Я еду не ради веселья, — желчно ответил Пряхин. — И вы хорошо знаете: лишних людей у нас нет.
Сборы в дорогу были недолги. Полиенко оседлал родительницу Светлейшего, серую кобылу Ласточку. Евстафий Павлович сунул в дорожный мешок смену белья и, легко вскочив в седло, погнал лошадь рысью. Проезжая мимо Синей конюшни, он сердито крикнул старшему конюху: