Чтение онлайн

Алевтина приподнялась на локте, провела кончиками пальцев по лбу Романа, отбросила налипшую прядку волос. Молодой человек спал крепко. Его мускулистая грудь, чуть прикрытая пушком курчавых волос, поднималась и опускалась в такт дыханию мерно и ровно, подобно кузнечным мехам. Она смотрела на него и сердце ее сжималось в тоске и в тревоге.

Статный и красивый, знатного происхождения, по материнской линии восходящий к некогда царскому роду Кантакузинов, Роман был видным женихом в глазах многих византийских аристократок. И зависть, читаемая в их взглядах, подсказывала ей то, о чем она догадывалась сама — они с Романом пара, самим Провидением созданная друг для друга.

Но время беззаботной влюбленности прошло, и похоже, увы, безвозвратно. Часто, слишком часто в его глазах она видела тяжелую усталость, как, впрочем и у всех тех, кто изо дня в день принимал нелегкий, быть может последний в своей жизни бой. Усталость, еще не вошедшую в привычку; усталость, еще не успевшую растворить в себе прочие человеческие чувства, но уже начинающая притуплять и обесценивать их.

Поведение горожан и наемных солдат начинало заметно меняться. Гнетущая тревога находила выход во вспышках буйного веселья, а иногда и в беспричинной агрессии. Привычное мироощущение вытеснялось жаждой чувственных наслаждений. Обжорство, пьянство, похотливость, и как другая крайность — религиозное исступление, подводящее на грань языческих жертвоприношений. Люди торопились, спешили жить, зная, что истекают их может быть последние дни.

Она всем своим существом стремилась раствориться в них, разделить с ними их нелегкую ношу. Бороться, страдать и может быть, погибнуть. Но все ее порывы рассыпались в прах, когда она столкнулась с реальностью. Отец лишь поначалу препятствовал ей, стремясь оградить дочь от ужасов войны. Но потом, устав от ее просьб, все же дал свое согласие. Алевтине никогда не забыть тот пережитое ею потрясение при виде людских страданий и боли, при виде крови и истерзанной в боях плоти. Стиснув зубы, она пыталась накладывать бинты и корпию, но это не получалось у нее хорошо. Монахини, выхаживающие раненых, зачастую оттесняли ее, иногда терпеливо и участливо, иногда — с оттенком досады.

— Отойди, барышня, эта работенка не для тебя, — не раз слышала она.

И ей пришлось уйти после того, как очередное потрясение от увиденного лишило ее чувств. Настоятельница монастыря, в котором размещен был госпиталь, хотя и деликатно, но в достаточно ясных выражениях дала ей понять, что не считает нужным отвлекать опытных сиделок от страдальцев, лишь затем, чтобы приводить в сознание чрезмерно впечатлительных девиц.

— Ты лучше вместе с нами возноси молитвы, сестра, — напутствовали ее монахини. — Молись и о душах усопших, помогай их обездоленным семьям.

Да, просить у Всевышнего милосердия! Это все, что она была в силах делать.

Алевтина вскочила с кровати и не чувствуя прохлады половиц под босыми ногами, подбежала к иконе Богоматери. Опустилась на колени, вглядываясь в темный лик, почти неразличимый в в слабом, подрагивающем пламени лампады. И надолго застыла так, пытаясь подавить нарастающее смятение.

— Господь Всемогущий, Отче наш, — шептала она, молитвенно сжав на груди ладони, — Спаси, избавь нас от этой напасти.

Она непроизвольно всхлипнула.

— Сделай так, чтобы следующий день никогда не наступал.

На востоке, сквозь полуприкрытые ставни окон, белела на горизонте полоска света занимающейся зари.

— Переселение народов представляется мне процессом по большей части стихийным. И в это слово я вкладываю почти буквальный смысл. Подобно волнам от брошенного в воду камня, потоки миграции распространяются во все стороны и одна волна переселенцев нагоняет, давит, теснит предыдущую. Там, где возможность свободного продвижения ограничена естественными причинами — берега Великого океана, непроходимые горы, безводные пустыни или вечный холод северных земель — миграция останавливается или идет вспять, в обратном направлении. Если подобных причин нет, народы устремляются вперед, до тех пор, пока не иссякнет их поступательная энергия.

— Но что вызывает эти волны?

— О, причин может быть множество. Голод, неурожай, засуха, болезни, — Феофан отпил из золоченой чаши и продолжил, — а также исчерпанные ресурсы своих земель, перенаселенность, агрессия соседних народов.

К примеру, где-то на краю света, у границ земель желтокожих синов, в течении двух-трех лет не выпадали дожди. Явление на самом деле довольно заурядное в природе. Тогда, как можно предположить, солнце быстро выжжет почву и бесчисленные кочевые племена узкоглазых людей, дальних родственников гуннов, придут в движение — истощенные пастбища уже не в силах будут прокормить их стада. Спасаясь от вымирания, всем своим укладом накрепко привязанные к скоту, они вынуждены будут перемещаться на соседние земли, туда, где могут надеяться найти прокорм для своих животных. Но свободных территорий давно уже нет, если они когда-либо вообще существовали. Тем самым кочевники неминуемо вступят в конфликт с народами, на чьих землях они вознамерятся переждать тяжелые времена. Они выжмут коренных жителей с их насиженных мест, погонят их прочь, а могут и просто уничтожить, если те окажутся достаточно упорными, чтобы посторониться или дать себя поработить.

— Почему же эти народы не отражают неприятеля? Ведь оседлость предполагает государство, зачастую с сильной княжеской властью и регулярным войском, — задал вопрос Феофил.

— Почему? — Феофан пожал плечами. — Ответ очевиден — пришельцы сильнее и многочисленнее. Они мобильны, постоянно в движении, перемещаются с места на место и могут покрывать при этом громадные расстояния — ведь это необходимо для их выживания. Они до крайности неприхотливы — на том построен весь их быт. Кочевники дики, злы и агрессивны. Пока центральная власть попадающей под завоевание страны опомнится от присущей ей беспечности и начнет принимать меры, захватчики, волна за волной, подточат пограничные заслоны и устремятся вглубь земель. Прирожденные наездники, великолепные стрелки из луков, грабители по крови и по духу, они боеспособнее даже профессионального войска. Потерпеть поражение, отступить, когда отступать некуда, означает для них гибель, уничтожение всего, что составляет смысл существования человека — семьи, рода, нажитого многими поколениями имущества. Они будут драться до последнего. И потому кочевые бродячие народы — первейшая опасность для молодых, еще неокрепших государств.

— Человечество не раз наблюдало это на примере гуннов, арабов и монгол, — кивнул головой Исидор.

— Им несть числа, — возразил Феофан. — Уважаемый прелат привел наименования лишь нескольких народностей, оставивших в памяти людской наиболее масштабные и кровавые злодеяния. А сколько было прочих, бесследно канувших в Лету? Ведь разрушая захваченное, они взамен не созидали ничего, лишь иногда походя перенимали уклад и обычаи местных жителей. Наглядный пример тому Болгарское царство. Поначалу дикие, булгарские кочевники впоследствии без следа растворились в покоренных ими славянских племенах, и, попав под владычество ромеев, переняли от нас нашу веру и государственный строй, сохранив в истории лишь имя своего народа.

— Это достаточно спорное утвеждение, — покачал головой Исидор.

— Как некогда ранее те же славянские племена, впоследствии покоренные булгарами, потеснили и растворили в себе фракийцев, народ, с незапамятных времен населявший эти земли, — не слыша возражения, продолжал Феофан.

— История идет по кругу, — Феофил развел руки в жесте безмолвного покорства перед Судьбой. — Тем более, мы, обладая знанием, должны были найти способ уберечься от катастрофы, используя опыт ошибок и побед, накопленный нашими предками.

— Кто как не ромеи, сломили мощь и погнали прочь орды гуннов, завоевателей Европы! — стукнул кулаком об подлокотник кресла Нотар. — И разве это единственный пример?

— Да, — согласно кивнул головой старый дипломат, — именно Византии принадлежит честь развенчания мифа о непобедимости кочевников. Мобилизировав все свои силы, призвав на службу весь свой вековой опыт борьбы с завоевателями, не обретшими государственности, нашим войскам удалось отразить натиск армии Аттилы. И не только его, как только что правильно отметил мастер Нотар. На протяжении веков Империя ромеев сдерживала полудикие азиатские племена, рвущиеся на покорение Запада. Там, где не было смысла возводить могучие крепости и задействовать войска, неприятелей сдерживали золотом и богатыми дарами. В самом деле, не лучше ли, чем годами гоняться за мелкими отрядами грабителей, предвестников скорого переселения пришлых народов, переманить их к себе на службу, подкупив их предводителей? Или, даровав им прежде малолюдные земли, прикрепить их к ним, сделать оседлыми. Так наша дипломатия и поступала, за исключением тех случаев, когда гордыня и амбиции новоизбранных венценосцев и их окружения не толкали Империю на военные походы, сулящие на первый взгляд лишь легкую победу, а значит и славу, и триумф, закрепляющий власть. Здесь-то и запрятано слабое звено: победа зачастую таит в себе поражение. Примеров тому можно привести немало. Борьба с могучей персидской державой, доставшаяся нам в наследство от наших предков — римлян, а им, в свою очередь — от эллинистических государств, подточила мощь двух колоссов. Когда рухнул, разбитый нами на множество осколков-княжеств наш вековой неприятель, то вместе с ним исчез и естественный барьер, буфер между Византией и полудикой, племенно-кочевой Азией. Не сдерживаемые более персами, хлынули через пограничные области поначалу арабы, а затем пришедшие им на смену тюрки-сельджуки. И этим набегам противостоять оказалось значительно сложнее.