Чтение онлайн

Дверь с треском захлопнулась, чуть не прищемив ему нос.

Жако возвращался домой после напрасных поисков работы. Он сообщил Милу, что всюду, куда бы он ни приходил, в отделе кадров требовали адрес его старого места работы.

— И прежде чем тебя нанять, они звонят по телефону; можешь себе представить, что после моего прямого правого…

Бэбэ вошла в вагон на станции Бур — ла — Рен. При виде Жако, стоявшего возле двери, на ее лице появилась колючая улыбка:

— Не меня ли ты ждал… случайно?

Он ответил, мотнув головой:

— Еще бы… конечно, ваше величество!

И подчеркнуто повернулся к ней спиной.

Милу отнесло толпой в другой конец вагона. Он очутился рядом с Морисом, и оба коротали время, читая крупные заголовки вечерних газет: «Массовая высадка парашютистов в Дьен — Бьен — Фу. Город взят. Этот первый успех изменил положение на фронте в пользу наших войск…»

— Знаешь, сколько получают парашютисты? — спросил Морис. — Больше ста тысяч при вербовке и столько же при отправке. А там, на месте, больше пятидесяти тысяч франков в месяц.

— Не считая всяких спекуляций и сделок, — заметил Милу.

— Не нужно даже спекуляций. Представляешь себе: пятьдесят тысяч в месяц?..

Он на минуту задумался:

— А главное, военным не на что и тратить деньги. И если ведешь себя скромно…

Милу с любопытством посмотрел на приятеля. Морис отвернулся и весь ушел в созерцание ночи, прорезанной, словно молниями, лучами фонарей.

— На военной службе никогда не ведут себя скромно, знаешь.

Морис не обернулся. Милу вынул пачку сигарет.

— На вот, возьми.

Морис взял сигарету. Они закурили. Морис посмотрел на Милу, затем на кончик сигареты. Наконец, проговорил:

— Сегодня утром я получил расчет.

— Чем провинился?

— Ничем. Мертвый сезон.

— Ах да… мертвый сезон.

Вдруг на Милу напал смех.

— Значит, ты теперь вроде нас, вроде Жако и меня. Ищешь работу…

Но Морис не смеялся, Милу почувствовал, что смеется один, и прошептал:

— Да, конечно, для тебя…

Морис не расслышал:

— Что ты говоришь?

— Ничего. Не огорчайся. — Милу толкнул приятеля локтем в бок. — Я уже нашел работу. Специализируюсь по центральному отоплению.

Морис был сумрачен по — прежнему. Милу снова толкнул его в бок.

— Центральное отопление… представляешь себе, как это здорово зимой! Шикарная жизнь — в тепле.

Они не сказали больше ни слова до самой станции.

— А как это оплачивается?

— Не слишком хорошо. Девяносто франков…

Их поглотила ночь. Свет в городе не горел… Электрическая компания Франции все еще придерживалась летнего расписания.

Для Жако пробуждение по утрам было теперь невеселым. День представлялся ему зияющей черной ямой, и впереди не было ничего, кроме неизбежных поисков работы. Надо было умываться в ледяном помещении и прежде всего вскипятить чайник, чтобы отогреть колодезный насос. К тому же спал Жако плохо. Лулу кашлял все ночи напролет. У мальчика бывали такие приступы, что он мог хоть кого разбудить.

— У тебя плохой вид, Жако. Лулу очень кашлял сегодня, да? — спросила мать.

— Не переставая.

Жако на минуту задумался, подняв кисточку для бритья, и попытался объяснить:

— Временами даже через определенные промежутки…

— Каждые полчаса до двух утра, а после двух каждый

* * *

час

— Ты тоже слушала, мама?

— Да, я глаз не могла сомкнуть всю ночь.

— Не беспокойся, мама, это ничего… он простыл немного.

Мать размешала сахар на дне кружки, допила последний глоток, поставила кружку с торчавшей из нее ложечкой на край раковины и вздохнула:

— Думается мне, болезнь у него серьезная.

Скрипнула старая калитка.

— Это Амбруаз, — сказала мать.

Но Амбруаз не сразу вошел в дом. Он любил немного потоптаться в садике — оглядывал все вокруг, вдыхал полной грудью свежий утренний воздух, прежде чем запереться в душной комнате.

Он поздоровался с матерью и смущенно пожал руку Жако.

— Ты не очень замерз этой ночью, Амбруаз? — спросила мать.

— Гм… нет.

Он повесил сумку и нерешительно переступал с ноги на ногу, машинально похлопывая себя по бокам широченными ладонями.

— Следующую неделю я буду работать в дневную смену.

Наверху, в комнате Лулу, послышался кашель, визгливый, как вой сирены. Мать вздрогнула. Но Жако уже мчался по лестнице.

— Погоди, мам, я посмотрю…

— Вот, возьми тазик, а то, может, Лулу станет рвать..«

Лулу сидел на кроватке, опираясь на худенькие ручонки, он опустил голову и прижал подбородок к груди. Глаза были закрыты, лицо в красных пятнах, крупные слезы катились по щекам. Во время приступов кашля все хилое тельце ребенка содрогалось. Сперва начинали дрожать ноги, а вместе с ними и одеяло, под конец кашель переходил в хриплый свист и голова мальчика беспомощно болталась во все стороны.

— Скорей! Скорей!

Не открывая глаз, он показал рукой на тазик, который держал брат. Жако подставил его под подбородок Лулу, и мальчика сразу стало рвать мучительными резкими толчками, словно через силу. Когда ему показалось, что приступ прошел, Лулу поднял на брата полные слез глаза, слабо улыбнулся, но почти тотчас же вынужден был снова нагибаться над тазиком.

Через плечо мальчика Жако сокрушенно смотрел на мать, ожидавшую с чистым полотенцем в руках.

Подбитые гвоздями башмаки застучали по ступеням узкой деревянной лестницы: Амбруаз тоже поднимался наверх.

После приступа Лулу сидел в кроватке и вытирал лицо полотенцем. Теперь уже он был мертвенно — бледен. Видя, что все домашние собрались вокруг него, мальчик испугался.

— Я немнозецко болен… — прошептал он, пытаясь сам себя успокоить.

Лулу посмотрел сперва на Жако, потом на мать, потом на отца и сразу перестал улыбаться. Тогда Жако в свою очередь посмотрел на Амбруаза, мать тоже остановила свой взгляд на главе семейства.