Чтение онлайн

«И осадные люди — писал Беспалов Оладьину — от них воров в острожке в осаде отсидетца не могли: вынесли из острожку против их воров икону Нерукотворенной образ… и говорили осадные люди им ворам, чтобы они государева острожку с государевою казною не сожгли и их бы напрасно не побили…»

Яков Сорокин с товарищами убедились этими речами и не тронули ни служилых людей, ни государевой казны, но зато бесцеремонно обошлись с торговыми людьми — забрали у них запасы обуви, кож, платья и пр. Кроме того, захватили 2 дощаника и поплыли вниз по Лене, на соединение с «воровским полком» Михаила Сорокина. Вскоре это соединение и состоялось.

После присоединения отряда Як. Сорокина, воровской полк Мих. Сорокина ускорил свое движение в Даурию, которое несколько замедлилось только в Усть-Олекминском острожке. Здесь Сорокин простоял 6 дней, поджидая караван Воина Якунина с «государевою оружейного казною», шедший Леной в Якутск. Как мы знаем, с этим караваном Сорокин встретился на Усть-Кутской «ярманге», собрался ограбить казну, но затем отказался, убежденный «встречными речами» Якунина. Позже он пожалел о том и поджидал Якунина на устье Олекмы. Но Якунина предупредили о том, и он не трогался в путь, пока не узнал, что Сорокину надоело ожидание и он двинулся «Олекмою рекою в Даурскую землю». И государева казна Якуниным «сбережена и довезена в Якутской острог — дал Бог — здорово».

Когда «воры» совсем уже ускользнули из рук Оладьина, он сделал отчаянную попытку если не поправить дело, то хотя бы с формальной стороны оправдать себя пред Москвой и иметь основание отписать туда, что все меры были им приняты… Воевода послал в погоню за сорокинцами и «для розговору» с ними илимского «городничаго» Богдана Черепанова и «последних служилых людей», оставшихся в Илимске — всего 10 человек! Черепанов вез М. Сорокину «указную память» и должен был «воров розговаривать», чтобы они «из побегу воротились и в винах своих государю добили челом», а в Даурскую землю не ходили «самовольством, скопом и заговором», никого впредь не грабили и вернули бы все раньше награбленное у разных лиц. Если эти «розговоры» не будут иметь успеха, воевода предписывал Черепанову собрать на Лене торговых, промышленных, гулящих людей и крестьян, и с этими ненадежными силами «воров переимать (sic!) и привести в Илимской острог…».

Конечно, воевода не верил в возможность такого чуда и просто искал предлога, чтобы в приличном свете «отписаться» в Москву… 4 июня Черепанов прислал Оладьину отписку, где говорит о полной неудаче своей миссии. Воров он не догнал и погони за ними не устроил. Встреченные им на Лене торговые и др. люди «ему Богдану отказали — в погоню за ворами за разбойники не пошли, а сказали и скаски свои за руками дали, что-де они торговые и промышленные люди грабленые и немногие, а воры-де люди многие — итти-де за ворами в погоню невмочь, оружья — пищалей нет…».

Они говорили правду, и воевода все это отлично понимал, и все же у него хватило духу упрекнуть этих людей (в отписке царю), что они «твоего государева указу не послушали — по твоему государеву указу и по Соборной Уложенной книге за теми ворами… в погоню… не пошли…» На этом дешевом упреке по чужому адресу воевода и успокоился относительно поимки сорокинцев, так как с своей стороны не мог дать Черепанову «в прибавку» ни одного служилого человека.

Но относительно положения Илимского уезда Оладьин не мог быть покоен: положение было очень серьезное… Служилых людей осталось крайне мало, да и те были разбросаны маленькими группами и в одиночку по разным концам уезда, и в посылках в соседние города («для хлебные отдачи в Якутском отпуске» и проч.). Город остался почти беззащитным и, случись что-нибудь серьезное — восстание инородцев, набег зарубежных «мунгальских людей» и т. п. — Илимску несдобровать бы. А среди инородцев Илимского уезда уже начиналась «шатость…» Оладьин пишет царю, что к нему являются ясачные люди — тунгусы и «извещают», что среди их «шатость стала, потому что-де из Илимского и из Верхоленского острогов из служеб служилые люди разбежались, а Енисейского-де уезду с Тунгуски реки иноземцы тунгусы сбираютца и илимских ясачных тунгусов побить и пограбить хотят…» Ясачные люди требовали защиты, но какую же защиту мог оказать им Оладьин, когда и сам сидел в городе беззащитным!

Беспокоило Оладьина и финансовое положение уезда. Восстание Сорокина нанесло значительные убытки государевой казне, особенно по случаю недобора таможенных пошлин: пропала для казны пошлина с громадного количества ограбленных Сорокиным товаров. Торговые люди были напуганы и боялись везти товары из Енисейска в Илимск и Якутск. Значит, и в будущем предвиделся таможенный недобор. Илимская казна совершенно опустела, и оставшиеся верными служилые люди, не получая жалованья, «хотят врознь розбрестися…»

«Вследствие шатости инородцев и в соболином сборе многая убыль учинилась»: ясачные люди неохотно вносят ясак, а побудить их к уплате некому — некого послать в их зимовья…

«Государева пашня» не собрана с полей тех крестьян, которые бежали с Сорокиным. Вследствие увода им соловара и мельника — «соли варить некому и мельницу без мельника поставили же». Не на чем идти в Енисейск за хлебом, так как некому суда делать: Сорокин «сильно» увел с собой в Даурию «кочевого уставщика плотника промышленнаго человека Кондрашку Деребу, с братом и с сыном». Без него служилые люди не сумеют построить судов, да и мало их осталось в Верхоленском остроге — всего 10 человек.

Воевода мог бы сейчас набрать служилых людей из оставшихся в городе и уезде «гулящих и всяких бродящих холостых людей». Но воевода, помня недавние неудачные примеры набора служилых из других «вольных людей», решительно говорит, что верстать их в службу «ни которыми мерами нельзя»: взяв государево жалованье, они «бегают с государевых служб в Даурскую землю» и проч. «А надобно — говорит Оладьин — прислать в Илимской острог на житье добрых служилых семьянистых людей человек с 200 и больши». Иначе «запустеет» Илимский острог…

Воевода выражает даже опасение, как бы от этих даурских побегов «твоя государева Сибирская земля пуста не была»: так усиленно происходят эти побеги и такую массу народа увлекает неведомая Даурия… Оладьин верит Сорокину, который говорит, «что-де и во 164-м (1656) году на весне и впредь по вся годы многие люди изо всех сибирских городов пойдут в Даурскую землю»… Воевода не один раз «о том к тебе государю о всем писал», предупреждая о вреде даурских побегов, но о тех «побещиках», об их «воровстве» и проч. «государеву указу не бывало третей год и по се время»…

Жалуется Оладьин и на равнодушие якутских воевод к даурскому вопросу, хотя в Якутске должны понимать, что хозяйничанье «воров» на р. Лене и Олекме «и в Якутской острог проезд запреть». Река Олекма (т. е. главный путь в Даурию из Илимского и Якутского уез.) от Илимска «удалела», а к Якутску «блиска и уездом ведома» оттуда же. Еще в 1653 г. Оладьин предлагал якутским воеводам стольнику Михаилу Лодыженскому и дьяку Федору Тонкову устроить «заставу» на устье Олекмы и прислать отряд «для обереганья» дороги по Олекме в Даурию, чтобы «не пропущать» туда «воров и изменников и всяких беглецов». Но якутские воеводы не послушали этого совета и заставы не устроили.

После побега Сорокина Оладьин снова о том же писал в Якутск и просил принять меры для поимки Сорокина и непропуска его «воровскаго полка» в Даурию. Воевода находит, что из Якутска это сделать удобнее и «есть кого» послать на р. Олекму в погоню за ворами. Действительно, в Якутске было в это время около 500 служилых людей, но почти все они были разбросаны мелкими отрядами по громадному пространству Якутского уезда.

Но Оладьин идет дальше и рекомендует послать в Даурию особого воеводу и «многих служилых людей, с нарядом и с ружьем», для преследования беглецов и для «сыску» об их побеге, грабежах и проч.