Чтение онлайн

К отписке Оладьин приложил «заручную челобитную» от 94 илимских служилых людей — «останцов», не последовавших за Сорокиным. Во главе челобитчиков стоят стрелецкий сотник Яков Онцыфоров, «городничий» Богдан Черепанов, 2 подьячих, 3 казачьих пятидесятника (в том числе известный позже походом на Амур — Никифор Романов Черниговский), 7 десятников, затем — 80 рядовых казаков. Жалуясь на трудности илимской службы, особенно увеличившиеся после Сорокинского бунта, который отнял от государевой службы более 50 служилых людей и довел илимскую казну до такого оскудения, что «и нас останцов жаловать стало нечем», челобитчики просят — освободить их от «судоваго дела» и от посылок в Енисейск за хлебом (что следует возложить на енисейских служилых людей), денежное жалованье присылать из Москвы «ежегод» в виду скудости илимской казны, наконец — перевести в Илимск на службу людей «семьянистых», а холостых ссыльных людей не присылать, ибо они государевой службе не крепки.

Отправив в Москву наскоро составленную, но очень обширную отписку о Сорокинском бунте, воевода Оладьин принялся за «сыск» о бунте. Сыск продолжался в том же 1655 г., как в Илимске, так и в разных местах уезда, где происходило Сорокинское движение — в Тутурской слободе, Верхоленском остроге, Орленской волости, Усть-Кутском острожке, Киренском погосте и др. Лица, заподозренные в содействии Сорокину — атаман Никифор Качин, приказные люди М. Козлов и Ждан Савин, после допроса отданы «на поруки, с записьми, до государева указу». Для сыска в уезде посланы особые «сыщики» — подъячий Иван Левонтьев, служилые люди Томило Тарской и др. Большинство «обыскных людей» отзывалось неведением о подробностях бунта. Особенно сдержанно отвечали сыщикам служилые люди, хотя несомненно они знали многое.

Все «сыски» Оладьин отправил в Сибирский приказ, который откликнулся с лишком через год — в сентябре 1656 года, в грамотах уже преемнику Б. Д. Оладьина по Илимскому воеводству «стряпчему» Петру Андреевичу Бунакову и якутским воеводам М. Ладыженскому и О. Тонкову. Сибирский приказ предписывает принять именно те меры, кои рекомендовал Оладьин: поставить заставу на устье р. Олекмы, или выше по реке, «где пригоже», по выбору знающих людей. На заставу посылать «по переменам» 50 служилых людей — часть из Якутска, другую из Илимска, и велеть им никого не пропускать в Даурию «без отпуску и без проезжих грамот».

Грамота извещает воеводу Бунакова, что в Илимск послано из разных сибирских городов «на житье, добрых служилых людей 100 человек», с семьями. Грамота выражает надежду, что сорокинцы будут пойманы, и потому предписывает: «из самых пущих воров, по сыску выбрав из них человек 2 или 3, велеть вершить — повесить», чтобы «иным неповадно было так воровать без отпуску в Дауры бегать», торговых и промышленных людей грабить и проч. Остальным же беглецам «учинить наказание» и велеть по-прежнему жить там, откуда бежали.

Но, конечно, беглецы не были пойманы, и Олекминская застава не остановила стремившихся в Даурию. Побеги продолжались и после Сорокина.

Какая же судьба постигла «воровской полк» Михаила Сорокина, добрался ли он до Даурии, или раньше рассеялся в разные стороны? Если он попал в Даурию, то как там устроился: присоединился ли «государевым воеводам», или держался первоначальных планов, — жить «особь» от воевод?

Что Сорокин добрался до Даурии — в этом нет сомнения. Если бы было иначе — если бы полк Сорокина рассеялся, не дойдя до Даурии, по Якутскому и Илимскому уездам, — это было бы замечено тогда же на месте и дошло бы до нас в илимском «сыскном деле», из которого взяты все предыдущие сведения о Сорокинском бунте. Но даже намеков на это нет, значит, полк Сорокина уже в 1655 г. совершенно вышел из сферы наблюдения илимских властей, т. е. проник в Даурию.

Но какова была судьба Сорокина в Даурии — неизвестно. Может быть, дальнейшее изучение документов Сибирского приказа (отписок илимских воевод, даурских приказных людей и проч.) раскроет судьбу Сорокинского воровского полка. Пока же приходится ограничиться указанием на следующий факт, говорящий, кажется, именно о сорокинцах.

В июле 1656 г. приказный человек Даурской земли Онуфрий Степанов писал между прочим якутскому воеводе М.С. Лодыженскому, что в 1655 г. на верховьях Амура «изменили Дючерские люди» и «государевых служилых людей побили, а сказывают: 40 человек было тех служилых людей, а плыли-де они сверху великия реки Амуру вниз в барке» и двух стругах. Других сведений Степанов не мог собрать: «и про то мне Онофрейку не ведомо — какие те плыли русские служилые люди, и откуда, и с которым государевым указом? и про то подлинно проведать не мог. И по многим улусам в юртах находил многие казачьи признаки — всяких борошней (т. е. имущества), а идучи вверх на плесах находил на берегу барки жжены, изрубленые» инородцами.

Возможно, что это были остатки «воровскаго полка» Михаила Сорокина, двинувшегося из Илимского уезда в составе 300 человек и постепенно растаявшего до незначительного отряда в 40 человек. Инородцы определенно называли эти 40 человек «служилыми людьми». Мы знаем, что в полку Сорокина было 53 человека служилых людей. Естественно, что именно это ядро сорокинцев сохранилось лучше остальной массы полка, состоявшей из промышленных людей, крестьян и др. Последние не вынесли всех невзгод трудного пути и частью отстали, частью погибли, и только группа служилых людей добралась почти в полном составе до Амура и здесь сложила свои кости в борьбе с местными инородцами.

Из дневника Патрика Гордона:

«Мятежники толпою вышли из Серпуховских ворот. Их было около 4 или 5 тысяч, без оружия, лишь у некоторых имелись дубины и палки. Они притязали на возмещение (убытков) за медные деньги, соль и многое другое. С сею целью в разных местах города были расклеены листы, а один стряпчий перед Земским двором читал лист, содержащий их жалобы, имена некоторых особ, коих они мнили виновными в злоупотреблениях, и призыв ко всем идти к царю и добиваться возмещения, а также голов дурных советников».

Источник: В. И. Буганов «Московское восстание 1662 года».

Причины, приведшие к взрыву классовой борьбы в столице Русского государства в 1662 году сводились к общему расстройству хозяйственной жизни страны во второй половине 1650 — начале 1660-х годов, вызванному тяжелыми и длительными войнами и крахом финансовых мероприятий правительства царя Алексея Михайловича, резкому усилению феодально-крепостнической эксплуатации.

В начале 1660-х годов, особенно в 1662 г., изготовление фальшивой медной монеты приняло довольно широкие размеры. В описании Г. Н. Собакина приводится известие о челобитье царю «всего государства и всяких чинов людей на дворян и на дьяков, что оне… казну крадут и воровския денги делают и ими торгуют». «Про то денежное дело» был поручен И. Д. Милославскому, царскому тестю, главе правительства с конца 1648 г., начальнику Приказа Большой казны, ведавшего выпуском денег (при нем был монетный двор). Боярин И.Д. Милославский «разыскивал всякими сыски накрепко и пытал розными пытками жестокими». По сыску было указано казнить дьяка В. Солохова (отсечь «на Пожаре», т. е. на Красной площади, левую руку и правую ногу), «бить на козле кнутом нещадно» дьяка В. Неферьева, их поместья и вотчины «отписать на… государя», а дьяка В. Неферьева сослать в пожизненную ссылку в Астрахань; других «денежных мастеров» указано «четвертовать, вешать и горло заливать, а иных, бив кнутом, в сылку ссылать з женами и з детми на вечное житье в… дальныя в сибирския городы на Лену и в ыныя городы».

На совещании правительства с московскими торговыми людьми во второй половине января — начале февраля 1662 г. представители торговых и посадских людей указывали, что «учинилась в Московском государстве… великая безмерная дороговль хлебная и соляная, от медных денег.» Чернослободцы заявляли, что от медных денег «обогатели денежные мастера, которые воровские деньги делали». В выпуске фальшивых денег был замешан сам правитель И.Д. Милославский, выбивший для себя монет на 120000 рублей. Неожиданные результаты сыска, в ходе которого выявились злоупотребления правящей верхушки, в том числе руководителя следствия и его помощника в Приказе Большой казны, не могли не взбудоражить жителей столицы. Следствие закончилось к началу июля; в это же время был объявлен сбор пятой деньги с посадских людей на жалованье ратным людям. Обесценение валюты, дороговизна, рост налогов, общее ухудшение положения народа, усиление крепостнической эксплуатации вызвали острое недовольство низших и средних слоев посадского населения Москвы, служилых людей московского гарнизона и армии.

Очевидно, выступление 25 июня было подготовлено заранее. О возможности близкого взрыва написал в своем сочинении А. Майерберг, уехавший из Москвы незадолго до восстания. Дьячок Алексеевского девичьего монастыря показал на следствии, что он еще «вскоре» после «светлой недели» (пасхи), т. е. месяца за три до восстания, слышал разговоры следующего содержания: «Чернь де сбирается и чаять от них быть погрому двору боярина Ильи Даниловича Милославского да гостя Василья Шорина и иных богатых людей за измену в денежном деле, будто он, Василий, да кадашевец, а как его зовут, того не ведает, деньги делали…».