Чтение онлайн

— Сейчас узнаете, — хмуро проговорил Носков. — Позовите ревизора. Я слышу в коридоре его голос.

Вошел ревизор. Следователь, недовольный его долгим отсутствием, мрачно объяснил ему сущность происходящего.

Масло взвесили. Его было восемь килограммов. Наконец-то в руках Носкова оказалась небольшая, но реальная улика.

Протокол был коротким и веским. Следователь зачитал его присутствующим.

— Вы несли масло во двор?! — с изумлением воскликнул Гулевский. — Но я вас послал на склад, чтобы вы отдали ящик кладовщику. Мне его только принесли, но без выписки я масло не принял. Обычно мы оформляем документы в конце дня. Сегодня же, когда в столовой проверяющие, всякое могут подумать. Я не взял.

— Так куда же вы несли масло? — проговорил следователь с металлическими нотками в голосе.

— Я… Я нес…

Повар бросил на рабочего быстрый взгляд.

— …в кладовую, — неожиданно кончил фразу рабочий.

Носков привскочил с места.

— Но вы только что говорили мне совсем другое!

— Послушайте, товарищ следователь, нельзя же запугивать человека, — вмешался Гулевский. — Скажите, Карнаухов, что именно говорили вы товарищу следователю, когда были вдвоем?

— Я… Я говорил…

— Да вы не бойтесь. Ничего плохого вы не сделали. Отвечайте смелее.

— Я говорил, что нес ящик в подвал к кладовщику. Может, меня не поняли…

Носков резко встал.

— Тогда пойдемте. Я покажу вам кое-что.

Носков почти выбежал в коридор. За ним, едва поспевая, последовали остальные.

Через минуту следователь остановился у мусорного ящика, где всего четверть часа назад видел кучу котлет.

Но его ждало разочарование.

Ящик до верхнего среза был забит свежими картофельными очистками.

Носков остановил на поваре долгий, гневный взгляд.

— Вы что-то хотели сказать мне? — произнес Гулевский, любезно улыбаясь.

В мусорном ящике на соседнем дворе следователь и присутствующие тоже ничего, кроме свежих очисток, не увидели.

Щеки юноши горели. Провал. Глупый провал. Сразу уйти было неудобно.

Он вернулся в столовую. Теперь бухгалтер, пришедший с Носковым, развил необычайно бурную деятельность. Он по-хозяйски прохаживался по кухне, отдавая указания поварам. Они клали на весы мешки с крупой, ревизор быстро записывал отвесы в тетрадь, и мешки немедленно уносили. Работа спорилась.

«Негодяй», — думал юноша, глядя на жирный, без морщин затылок бухгалтера, стоявшего к нему спиной с тетрадью в руке. Теперь Валерий знал: излишков не будет. До конца проверки он старался сохранить вид, что ничего необычного не произошло.

Вечером следователь нашел в себе мужество рассказать обо всем прокурору. Лицо старика сделалось чужим. Он долго-долго молчал.

— Не подумал ты, Носков, о чести прокуратуры, — наконец, проговорил прокурор. — Какой сигнал испортил! Мальчишка!

В этот вечер Валерий вернулся домой рано. Ужинать в столовую не пошел. Полчаса лежал в саду на раскладушке, глядя, как под ветерком осыпается вишневый цвет, и слушая, как шелестит, словно вода под веслом, молодая листва. С отвращением думал о том, что завтра придется идти на работу, встречаться с товарищами, почти полдня провести в милиции. Он видел: год стажировки и год самостоятельной работы не сделали из него следователя. Дело уголовного сыска в жизни оказалось куда сложнее, чем в книгах. Если бы он пошел на производство, уже давно овладел бы специальностью. С тем же дипломом он и теперь без труда мог устроиться на завод или в сбытовую контору юрисконсультом. Там нет поваров, которые заметают следы, нет нераскрытых грабежей и квартирных краж.

Мысль пойти завтра в отдел кадров и забрать трудовую книжку превратилась в решение. Вспомнил сердитое сухое лицо прокурора.

Но не так-то просто оказалось уволиться. Начальник отдела кадров разъяснил, что молодых специалистов отчисляют из штата только при согласии прокуратуры республики.

— Это со стороны формы. А со стороны существа у вас еще меньше оснований обращаться с такой просьбой. Первая неудача еще не говорит об отсутствии способностей.

Если кадровик в беседе с Носковым был корректен, то районный прокурор не сдерживал эмоций, когда узнал о малодушном желании следователя.

— Если бы я или начальник милиции при каждом выговоре подавали заявление об уходе, то, черт возьми, кто же ловил бы жуликов?! — гремел он. — Это война, Носков. Сегодня они тебя, а завтра ты их. Набирайся ума, учись! Ты вон видишь какой интеллигент. Тебе двадцать три, а ты Московский университет закончил. А ты знаешь, как я начинал? Ты знаешь, каким я был в двадцать три года? Рассказать? Меня дурачил первый встречный. Ну-ка, сядь вон на диван. Не бойся, не укушу… Ищу я как-то в Ростове работу с двумя такими, как и сам, деревенскими. В полушубках, онучах, лаптях. Остановились около частной лавки. НЭП был. Какой-то толстяк спрашивает, что нам нужно. Мы отвечаем, что, мол, работу ищем. «А кем бы вы хотели быть?» Да нам кем-нибудь. Хоть дрова колоть, хоть в сторожа. «Ну, а если воры придут, что вы ночью будете делать?». Кричать, отвечаем. Хозяина звать. «Ага, это вы правильно. Ну, вот я и есть хозяин. Я вон там на бугре живу. Видите? А услышу ли я? Громко ли вы кричите? Я вот пойду, стану там на крыльцо, а вы попробуйте…»

Мы так кричали, что из домов выбежал народ и вся улица таращила на нас глаза и хохотала до слез. А потом из лавки вышел армянин и говорит. «Проваливайте отсюда, пока шею не накостылял». Он-то и оказался хозяином… А жили как? Всю зиму не раздевались, ночевали в холодном кубрике на пароходе, вмерзшем в лед. Перебивались случайными заработками. Ты вот потерпел неудачу и чувствуешь себя навеки несчастным. А знаешь, что такое счастье? Верхом счастья для меня была минута, когда затопили кубрик и я впервые за зиму смог раздеться и прожарить белье. Это было блаженство, Носков! Сказочное счастье! А потом меня приняли кочегаром на пароход. Курсы кочегаров открыли для меня мир. В школу-то я на селе ходил всего одну зиму… Целый год я копил деньги, чтобы сбросить лапти, но цены так быстро росли, что к тому времени, когда я набирал нужную сумму, ботинки стоили уже вдвое дороже прежнего и моих денег хватало только на один ботинок. И так повторялось несколько раз. А волосы у меня тогда были такие же, Валерий Николаевич, как у тебя, — сказал он, потрепав Носкова по плечу — Вот какие университеты я проходил… А в прокуратуру попал уже в тридцатые годы, из райкома. К тому времени я все-таки рабфак осилил. А ты после столичного вуза и вдруг — заявление… Вчера погорячился я. Ты уж не взыщи с меня, старика. Не думал, что ты так близко к сердцу примешь. На столовых этих срывались следователи и со стажем. Это тебе не какая-нибудь растрата. Над этой операцией «Шницель» нужно было голову ломать не одному тебе. Тут и я не доглядел. Посмотреть бы твой план. Потолковать бы. А я времени не нашел. Не хотелось инициативы сковывать. Ты плюнь. Забудь. А поваров этих на твой век хватит.

Но забывать Носков не думал. Целый месяц он вставал и ложился с мыслью о реванше. Об учете и отчетности в столовых он прочитал такое количество литературы, что мог бы посрамить любого работника общественного питания. Технологию приготовления блюд массовой продажи, способы определения калорийности, методы инвентаризации кухонной продукции, калькулирование выходов, отчетность лоточников, продающих эту продукцию, он знал теперь в совершенстве.

«Операция «Шницель» — вывел он резким, острым почерком на первом листе общей тетради, куда вносил выписки из бухгалтерских и кулинарных книг. Этими словами прокурор месяц назад окрестил неудавшуюся попытку изобличить повара.

Чтобы составить план предстоящей операции, требовалось получить хотя бы общее представление о способе хищения Гулевским денежных средств. Наиболее вероятной представлялась версия, что завпроизводством создает излишки продуктов за счет выпуска неполновесных блюд и обмана потребителей и реализует эти излишки, минуя учет. Что сбывались именно обеды, а не сырые продукты, не вызывало сомнений. Излишние котлеты, мясной фарш, компот, которые Гулевский прятал в предыдущую проверку, красноречиво говорили об этом.