Чтение онлайн

Бумажник оказался набитым денежными знаками, на подсчет которых потребовалось значительно больше времени, нежели на составление протокола выемки чеков. Записная книжка, кроме адресов женщин и телефонов гаражей, ничего интересного не содержала.

Как только понятые поставили свои подписи на документе, Носков отдал распоряжение начать перевеску продуктов, подсчет готовых блюд и полуфабрикатов. Только теперь молодой следователь понял, как предусмотрителен был прокурор, когда советовал включить в состав проверяющих инженера-технолога. Стоило в акт инвентаризации неточно записать название полуфабриката и степень его готовности, как искажался вес сырья и ставилась под сомнение правильность проверки. Позднее Гулевский такую неточность мог бы использовать против следствия, заявив, что обнаруженные излишки — не результат злоупотреблений, а следствие неправильного определения веса. Сейчас, глядя, как инженер-технолог уверенно диктует старику бухгалтеру наименование блюд и полуфабрикатов, Носков по достоинству оценил совет прокурора.

Скоро Валерия подозвали к раздаточному окошку. Инспектор доложил, что замер обедов окончен. Во всех первых и третьих блюдах обнаружился большой недолив, а вторые блюда оказались неполновесными.

— Слейте все в поллитровые банки и опломбируйте. А потом проверьте клеймение гирь и весов в буфете и на кухне.

Подошел оперуполномоченный, руководивший операцией вне кухни. Он улыбался.

— Там отец Арнольда. Видно, прибежал предупредить, что дома обыск. Вон в окно заглядывает. Я там вывесил на двери вот такими буквами «УЧЕТ» и дверь на замок, а покупателей выпустил через двор.

— А как чеки?

— Все в порядке. Целый ящик из-под вермишели, Бахтина их уже увезла. Ступина тоже в райотделе. У нее целую пачку нашли.

Оставалось произвести выемку талонов у официанток. Талоны являлись важными документами. Кассир выдавала их покупателям одновременно с чеками, проставляя в них общую стоимость обеда. От покупателей талоны попадали официанткам, а те оставляли их себе. Позднее бухгалтерия начисляла по ним зарплату: каждой официантке в зависимости от количества разнесенных блюд.

Путем сравнения выручки по талонам с показаниями кассового счетчика выяснилось, что официантки выдали обедов на двести рублей больше, нежели оказалось денег в кассе.

На основании захваченных чеков подсчитали количество блюд, проданных кухней за месяц. Норма закладки продуктов на каждое блюдо была известна из калькуляции. С помощью несложного арифметического подсчета установила то количество круп, мяса, овощей, которое Гулевский должен был заложить в котел. Это количество сравнили с тем, которое выдали ему из кладовой.

И тут раскрылась довольно интересная картина.

Супов пшенных Гулевский, например, продал вдвое больше, нежели имел пшена для их приготовления. Та же картина наблюдалась по овощным блюдам. Зато мяса недоставало. Ромштексы, отбивные, антрекоты, котлеты, шницели Гулевский продавал, минуя учет, а выручку забирал.

В общем же итоге недостача покрывалась излишками, созданными путем обмеривания и обвешивания потребителей. На кухне всегда был идеальный баланс.

— Не слишком ли жидковаты были ваши супы, Арнольд Иваныч? — спрашивал Носков повара. — Представьте, что думали о вас клиенты.

Этот разговор происходил спустя месяц после ареста завпроизводством, когда стали известны результаты ревизии. Гулевский сидел в кабинете следователя под охраной двух конвойных и следил через окно за людским потоком.

— Не наводила ли обо мне справку одна приезжая? — неожиданно спросил он.

— Нет.

— Жалко. Девка сто шницелей стоит!

Снова наступило молчание.

— А как «Труд» сыграл с «Уралмашем»?

Носков ответил. Повар опять повернулся к окну.

— Супы, шницели, честность! — вдруг воскликнул он, поворачиваясь к столу. — Кончайте со всем этим. Я вам все подпишу. Только не надо морали. Честность! Когда-то она помогала жить, а сейчас мешает. Тогда начальник и подчиненный одинаково ходили в гимнастерках или грубошерстных костюмах, жили в одном бараке, ходили пешком. Что было толку в деньгах, если на них ничего нельзя было купить? А теперь? Теперь ездят на машинах, пользуются телевизорами, магнитофонами, холодильниками, стиральными машинами. Сейчас шубы, синтетика, рестораны, театры, балеты. В такое время жить по-старому глупо. Сейчас даже вор должен иметь диплом… А поймали вы меня случайно. Не ваша заслуга, а моя небрежность. После первого налета прекратить бы мне на время с этими чеками, а я… А может, кто и выдал. Не пойму, как это вам удалось…

Первое самостоятельное дело, оконченное Носковым, слушалось в суде целую неделю. Оно прошло успешно.

В районной прокуратуре я работал тогда третью неделю, — рассказывал Константинов, молодой следователь с круглым серьезным лицом, одетый в новый форменный костюм. Год назад он проходил в городе практику и теперь, бывая по делам в областной прокуратуре, заезжал к нам. — Первое происшествие, на которое мне пришлось выехать, случилось на молочном заводе. Во время ремонта котла с пятиметровой высоты упал рабочий. Специальной площадки для ремонта котла оборудовано не было. Нарушение правил техники безопасности было очевидным. Директор винил во всем главного инженера:

— Такой элементарный просчет! Совсем выжил из ума старик. Какая неприятность!

Помню, меня на минуту вызвали в канцелярию. Когда я вернулся, то застал директора совсем не таким, каким он был минуту назад. Опущенные углы рта расправились, постное выражение исчезло с лица. Он скучал. Когда я вошел, к нему возвратилась скорбная озабоченность.

Шмыгу считали требовательным и исполнительным директором. Дела на заводе шли хорошо. Было установлено новейшее оборудование. Поточная автоматическая линия была первой в совнархозе, цеха сверкали органическим стеклом прозрачных труб. Завод посещало множество делегаций, порою заграничных. Один из шкафов в красном уголке был заставлен памятными подарками. Директор умел встретить гостей и поговорить с ними. Элегантно одетый и красивый, он производил приятное впечатление. До сих пор мне приходилось встречаться с ним два раза: в воскресенье, когда Шмыга в голубой «Волге» проезжал мимо прокуратуры на рыбалку, и дня за два до происшествия, когда он остановил около меня свою машину.

— А, Шерлок Холмс, что же вы не заходите к нам? Посмотрели бы, как мы живем, лекцию бы нам прочли…

За три года директорства Шмыги на заводе не было ни одного преступления. Объект считался в прокуратуре благополучным.

Я тщательно осмотрел котельную, сделал нужные снимки, забрал с места несчастного случая веревку, с помощью которой поднимали оборудование. Не требовалось быть специалистом, чтобы сказать, что она гнилая. Главный инженер имел много возможностей осложнить следствие. В день несчастного случая его на заводе не было. Он мог заявить, что рабочий поднялся на котел самовольно, что задания поднимать оборудование ему не давалось. Такое возражение трудно было бы опровергнуть. Но мои опасения оказались напрасными. Главный инженер Костромин, высокий седой старик, готов был согласиться с самым тяжким обвинением. Он рассказал, что распоряжение поднять секцию исходило от него и что оно было передано рабочему через мастера. Старик терзал себя упреками и ежеминутно повторял, что такой оплошности невозможно простить себе до конца дней, что он стыдится ходить по городку, где его все знают, что ему неприятно оставаться дома одному со своими мыслями.

В райкоме о главном инженере отзывались положительно. Начальник управления маслодельной промышленности совнархоза, несмотря на случившееся, решил оставить Костромина на заводе.

Я встретил главного инженера месяца через два после суда в вагоне поезда (его приговорили к году исправительных работ). Мы оба ехали в город: я в областную прокуратуру, он в совнархоз. Я думал, что старику не доставит особой радости воспоминание о прошлом, и старался не завязывать разговор. Старик сам подошел.