Чтение онлайн

Пожалуй, ни в одном парламенте в истории не было таких жарких споров, какие происходили в Императорско-королевском рейхсрате в короткий временной промежуток с лета 1907 года по март 1914 года, когда парламент закрыли из-за его неработоспособности. Воевали друг с другом не только депутаты различных национальностей. Между парламентариями, представлявшими один «народ», согласия тоже не было. Немецкие партии не ладили друг с другом издавна. «Ненемецкие» партии выступали, правда, единым фронтом против немцев, но внутреннего единства у них тоже не было. У русинов (украинцев) доходило даже до драк. Потому что одна группа была русофильской, другая — украинско-националистической.

Все национальные проблемы империи — будь то конфликты в Словении или Галиции, в Триесте или Лемберге — отражались на работе Рейхсрата. Работу Богемского ландтага парализовали обструкционисты из Немецкой радикальной партии, поэтому бурное обсуждение всех богемских проблем тоже происходило в Вене.

Исключение составляли поляки. Они, как правило, проводили согласованную национальную политику и действовали в интересах сохранения государства. Польские политики были едины во мнении, что им — пока их страна поделена на части и на восстановление независимого государства надежды нет — больше всего подходит австрийское господство. Ведь их соотечественниками в России и в Германской империи приходилось гораздо хуже. От «польского клуба», в котором состояли почти все представленные в Рейхсрате польские партии, в правительство всегда входили несколько министров.

Парламентский регламент не только не смягчал национальные противоречия, но, напротив, обострял их ввиду своего значительного несовершенства. Так и не решили здесь проблему рабочего языка заседаний. В Цислейтании, в отличие от Венгрии, не было государственного языка, потому единого рабочего языка не было и в парламенте. Допускались десять языков: немецкий, чешский, польский, русинский, сербский, хорватский, словенский, итальянский, румынский и русский. Каждый депутат имел право выступать на родном языке. Переводчики, однако, предусмотрены не были.

Впрочем, существовали и ограничения. В 1907 году польский депутат из Галиции попробовал выступить на русском — это расценили как поддержку панславизма и тут же запретили. В то же время д-ру Дмитрию Маркову, «русскому радикалу» из Галиции, разрешалось выступать на русском, потому что это его родной язык. Правда, в большинстве случаев ему не давали говорить украинские националисты.

При таких запутанных обстоятельствах дискуссия о процедурных вопросах длилась порой целыми днями, одно это полностью блокировало работу парламента. Неоднократные предложения немецких партий о назначении немецкого рабочим языком заседаний отклонялись «ненемецким» большинством парламента, которое, в свою очередь, требовало вести протокол на всех разрешённых языках и назначить переводчиков [507] . Эту норму ввели лишь в 1917 году, но практического значения она тогда уже не имела.

В действительности же явное предпочтение отдавалось немецкому. Председатель парламента говорил по-немецки. Стенограммы велись тоже только на немецком. Внеочередные вопросы в повестку дня разрешалось вносить и на родном языке, но с обязательным переводом на немецкий. Выступления на других языках вносили в протокол лишь в том случае, если оратор представлял письменный перевод на немецкий.

Другая проблема состояла в том, что время выступления не ограничивалось. Положение, согласно которому внеочередные вопросы полагалось рассматривать в первую очередь, давало даже самым маленьким фракциям возможность блокировать работу парламента, затягивая на целые дни и даже недели рассмотрение любой мелочи.

Некоторые «ненемецкие» депутаты злоупотребляли отсутствием переводчиков и регламента выступления. Большая часть депутатов их не понимала, их выступления ввиду отсутствия «ненемецких» стенографов в протокол не вносили, и трудно было проверить, о чём они говорили. Действительно ли речь шла о внеочередном вопросе, или они просто декламировали стихи или повторяли одно и то же? Это развязывало руки обструкционистам и замедляло работу. Ежедневные перепалки на десяти языках превратили Императорско-королевский рейхсрат в достопримечательность, известную далеко за пределами страны.

Приезжий из Берлина с удивлением сообщает, что венцы очень любят ходить на заседания парламента. По его мнению, серьёзная работа в цислейтанском парламенте попросту невозможна ввиду большого количества представленных в нём партий, а «местные» туда ходят, чтобы посмотреть на «грызню»: «Там можно развлечься, не платя за вход. Наблюдение за депутатами, нападающими друг на друга, возмещает венцам посещение театра, где надо платить, чтобы попасть на представление. В парламенте они получают удовольствие в течение целого дня «милостью депутатов», а вечером развлекают друзей рассказами за бокалом вина» [508] .

Венцы шутили, что четыре квадриги на крыше парламента, устремлённые в разные стороны света, — символ распадающегося государства. Гитлер пишет об этом в «Моей борьбе», однако это не его бонмо, а избитая венская шутка.

В Рейхсрате имелись две галереи для зрителей. Первый ярус предназначался для чистой публики, на второй пускали всех желающих. Рано утром выдавали бесплатные пропуска. Август Кубичек удивлялся энтузиазму друга: «Просто поразительно, каким бодрым и активным был Адольф уже в половине девятого утра» [509] . В «Моей борьбе» Гитлер пишет, что в ту пору он, будучи свободолюбивым человеком, ни в коем случае не являлся врагом парламентаризма, напротив, восхищался английским парламентом и даже не мог помыслить иной формы правления [510] .

Но увиденное в Рейхсрате разрушило идеальный образ. Проходит совсем немного времени, и это жалкое зрелище вызывает у него лишь возмущение. Он критикует как содержание, так и форму дебатов, ведущихся на разных языках и оттого непонятных. Жестикулирующая, кричащая на все лады, перебивающая друг друга, неистовствующая толпа, и над ней — безобидный старый дядюшка, который в поте лица пытается восстановить порядок, яростно потрясая колокольчиком и выкрикивая что-то, успокаивая и порицая. Мне стало смешно. А в другой день парламент почти пуст, и его не узнать, все там будто уснули.

И всё же Гитлера необычайно занимает всё происходящее в Рейхсрате: Я бежал туда, как только представлялась малейшая возможность, наблюдал за всем молча и внимательно, вслушивался в речи, если их можно было понять, изучал более или менее умные лица народных избранников этого жалкого государства [511] .

Иногда Гитлер тянет за собой друга Кубичека. «Густль» политикой не интересуется и не видит смысла в этих походах: «Когда я спрашивал Адольфа, какое отношение к его образованию имеют мало касающиеся нас проблемы, о которых говорили в парламенте, он отвечал: «Строить можно лишь тогда, когда для этого созданы политические предпосылки»» [512] .

Далее Кубичек пишет: «Однажды — Адольф снова вынудил меня туда пойти — какой-то чешский депутат устроил обструкцию, выступал несколько часов. Адольф объяснил мне, что смысл его речи состоит лишь в том, чтобы занять время и не допустить выступления других депутатов. При этом совершенно не важно, о чём этот чех говорит, он может даже просто повторять одно и то же, главное — нельзя останавливаться… Никогда ещё Адольф не удивлял меня так, как в этот раз… Я не мог понять, почему он с таким напряжённым вниманием вслушивается в эту речь, не понимая ни слова» [513] .