Чтение онлайн

Если бы Ицкоатль мог дышать, у него перехватило бы дыхание. Но он не мог и только смотрел на бога войны, не в силах поверить услышанному. Это не могло быть правдой, но допустить, что его бог так жестоко шутит с ним или даже лжёт, он тем более не мог.

Войны бывают жестокими. Бывает, что целые города пустеют и зарастают лесом. Но чтобы пал Теночтитлан?! Чтобы мешикатль склонились перед завоевателями, откуда бы те ни пришли?!

Ицкоатль знал от моих учителей, что мешикатль не всегда жили на озере Тескоко. Когда-то его предки были странствующим народом, который Уицилопочтли вывел из Ацтлана и велел остановиться там, где орёл будет сидеть на кактусе и поедать змею. Теноч, вождь его народа, увидел обещанный знак на острове посреди солёного озера.

Каменистый пустынный остров стал величественным городом-государством, покорившим все окрестные земли, и теперь должен пасть?! Люди, создавшие его величие из праха — должны стать рабами захватчиков, утратившими гордость и честь?!

Невозможно…

— Так что Тонатиу’ичан недолго будет радовать тебя и всех тех, кто заслужил его сияние до тебя, Обсидиановый змей, — негромко договорил Мештли. — Жертвоприношения прекратятся, миропорядок будет нарушен, и наступит конец этому миру и всем нам.

Ицкоатль был опустошён, но его сознание ухватилось за тонкую ниточку из божественных слов, обещавшую ему надежду в море отчаяния.

— Ты говорил о выборе, мой господин, — с трудом выговорил он.

— Да, — бог кивнул, и перья снова всколыхнулись в его головном уборе. — Видишь ли, мы прикованы к своему миру и не сможем покинуть его, чтобы суметь поддержать рушащиеся основы из другого мира. Если только нам не поможет кто-то вроде тебя.

Ицкоатль не понял его слов. Если сами боги бессильны, то что может сделать человек?

— Ты можешь то, что нам не дано, — он смотрел на меня, и глаза его сверкали на раскрашенном лице. — Мы слишком велики, нам не хватит сил, чтобы проложить путь в иной мир, но ты — мал, ты сможешь.

Ицкоатлю показалось, он начал понимать его. Когда прокладывают мост через пропасть, не посылают тяжёлого мужчину. Только самый лёгкий и ловкий может перебраться по тонкой верёвке и закрепить толстый канат, который станет основой для моста, способного выдержать даже носильщика с тяжёлой корзиной.

— Верно, — ещё один кивок. — Наших сил хватит, чтобы отправить тебя в другой мир, где нет своих богов. Там ты получишь новое тело и сможешь начать всё заново. Научишь людей быть настоящими воинами, достойными нашего покровительства. Построишь для нас пирамиду — хватит и небольшой, величие нужнее вам, чем нам. И протянешь мост для богов.

— Но этот мир рухнет, если вы покинете его, мой господин, — Ицкоатль всё ещё не понимал.

— Нет, Ицкоатль, — бог улыбнулся. — Пока мы живы, пока кровь жертв окропляет алтари, порядок в мире будет соблюдён, где бы мы ни находились. Теночтитлан или Тлашкала — вы враждуете, но кровь ваших жертв одинаково ценна для мироздания. Этот мир или другой — нет разницы, пока жертвы приносятся во имя поддержания общего порядка. Это как выйти из одного города и войти в другой — но нам будет нужен проводник.

Теперь он понял.

— Предлагать такой выбор — не предлагать его вовсе, — сказал Обсидиановый Змей. — Послужить богам и в посмертии — что может быть почётнее для воина? Разве смогу я наслаждаться раем, зная, что срок уже отмерен и конец неизбежен? Такой рай будет хуже мучений Миктлана… Но позволь мне спросить, мой господин.

Он кивнул, уже зная, о чём его будут спрашивать, но Ицкоатль всё равно заговорил. Так ему было легче было принять неизбежное.

— Буду ли я помнить свою жизнь здесь?

— Будешь, — отозвался бог воинов. — Иначе как же ты сможешь научить других, если сам не будешь помнить, чему ты должен их учить?

— Буду ли я помнить всё, что ты рассказал мне? — снова спросил Ицкоатль.

— И это тоже ты запомнишь, — пообещал Мештли. — Иначе не сможешь выполнить поручение, данное тебе богами.

Он бы вздохнул облегчённо, но в его груди больше не было дыхания жизни.

— Что станет с духом того человека, чьё тело я получу? — ему было неспокойно от мысли, что он послужу невольной причиной гибели человека, который не сделал ему ничего плохого и не был его врагом. Никогда Ицкоатль не убивал безоружного.

— Он будет приравнён к жертве, — серьёзность в голосе бога успокоила меня. — Как мать, которая умирает, производя дитя на свет, он придёт в Тонатиу’ичан. Что-то будет отдано его миру — его мир должен будет отдать что-то нашему миру. Он займёт твоё место в процессии воинов, сопровождающих Солнце.

— Сохранится ли его память в моём сознании, или же мне придётся, как младенцу, постигать его мир? — этот вопрос тревожил Ицкоатля сильнее всего.

— Этого я не могу тебе сказать, — Мештли покачал головой. — Не потому, что не хочу, а потому что не знаю. Никогда ещё мы не совершали ничего подобного. Может быть, ты будешь знать всё, что помнил этот человек, может быть, его знания частично сохранятся в твоей памяти, а может, не останется ничего. Ты узнаешь об этом, когда войдёшь в его тело, и мы узнаем вместе с тобой. Могу лишь обещать, что всегда буду слышать тебя — а ты услышишь меня, если спросишь о чём-то, и получишь ответ, если дать его будет в моих силах.

Что ж, у него оставалась надежда. Он видел пленников, которые не знали науатль и не понимали ни слова из того, что им говорили. Не хотелось бы оказаться в их положении — но при необходимости человек способен научиться чему угодно. Особенно когда на кону стоит всё мироздание…

— Сколько времени у меня будет, мой господин? — задал Ицкоатль последний вопрос.

— Одна твоя жизнь, — последовал ответ. — В наших силах дать тебе новое тело, но не бессмертие. Ты придёшь в новый мир молодым и сильным, но дальше всё будет зависеть только от тебя.

— Тогда я готов, — просто сказал Ицкоатль. — Что мне нужно делать?

— Закрой глаза, — попросил Мештли.

Он подчинился. Ощутил, как пальцы бога войны коснулись его лба и груди, в которой больше не стучало сердце.

И мир исчез.

С высокого рога, нависающего над слиянием двух небольших рек, дающих начало неширокой, но топкой Алгее, открывался вид на всю речную долину. От цепи холмов, похожей на спину спящего дракона, на востоке, до пологой возвышенности, утонувшей в зелёном сумраке старого леса, на западе. Далеко на юге, сквозь дымку ранней осени, голубым зеркальцем поблёскивало Топозеро, в которое впадала Алгея.

Но другой вид куда больше радовал сердце дозорного, засевшего на самой верхушке рога: вид на дорогу, которая вела к единственному на всю долину броду. Здесь кони могли перейти на другой берег, не увязнув по самое брюхо в густой болотной грязи. В любом другом месте попытка переправиться была обречена на провал, а уж к самому Топозеру соваться и вовсе было чистым безумием. Его название само за себя говорило: не лезь, утопнешь.

Убедившись, что ему не показалось, и над холмами, там, где в долину сбегает дорога, действительно поднимается пыль, дозорный скатился вниз, проворно отвязал коня, мирно жующего листья небольшого деревца, прыгнул в седло и помчался в сторону леса.