Чтение онлайн

Просто за двадцать лет десятки тысяч политически активных людей прошли через лагеря и психушки (а многие все еще там находились), были высланы или сами уехали в Израиль, США, страны Западной Европы, но все те, кто на них стучал, были свидетелями обвинения в судах или был сломлен до или после ареста – все эти люди по-прежнему жили в своих квартирах, занимались своим делом и сохраняли добровольные или вынужденные связи. И теперь стали общественно активны. Разбираться в том, кто есть кто, никаких сил не было, к тому же мы относились к ним с жалостью и даже сочувствием – человек сам не знает, в чем и когда он окажется слаб, но это не значит, что он навсегда останется таким. Так или иначе, в эти год или полтора, до тех пор, пока общественные движения не стали массовыми, а все еще оставались маргинальными, под надзором КГБ, демократическое движение в России выглядело странно и, пожалуй, непривлекательно, хотя там были и вполне замечательные люди.

Активными организаторами этого движения была структура ЦК ВЛКСМ – его бюро, сотрудником которого был, к примеру, Андрей Исаев, внезапно из комсомольцев ставший анархистом и разгуливавший по Пушкинской площади под черным знаменем с черепом и костями, потом столь же внезапно ставший активным лидером якобы независимых профсоюзов (но всегда поддерживавший – несмотря на свою независимость – М. В. Шмакова), а теперь, как известно, один из руководителей «Единой России». Еще более важным деятелем комитета молодежных организаций при ЦК ВЛКСМ был нынешний вице-премьер Дмитрий Рогозин (руководитель международного отдела). Тогда он наряду с Баркашовым и Веденкиным любил фотографироваться в фашисткой форме, которую они называли национально-русской. Гораздо более приличным, хотя тоже очень неоднородным оказался дискуссионный клуб, созданный комитетом комсомола в Центральном экономико-математическом институте (ЦЭМИ) и, конечно, поднадзорное движение «Перестройка-88».

Более сообразительные комсомольские вожди в это же время брали беспроцентные кредиты в государственных банках (один из них – шесть раз подряд) – их, как правило, не возвращали или возвращали, когда курс рубля снижался раз в десять, – и становились сперва очень богатыми людьми, а после путча, с помощью Гайдара и Чубайса, – своими, доверенными миллиардерами. Это было надежнее для комсомольской номенклатуры, чем даже блистательная, но недолгая карьера их коллеги из Свердловска – государственного секретаря Геннадия Бурбулиса. Как в годы расцвета советской власти из комсомольской верхушки отбирали в КГБ, так теперь – в демократы и миллиардеры. Собственно говоря, комсомольцами были почти все молодые люди в Советском Союзе. Но одни были пробивными, беспринципными (поскольку ни в какие коммунистические идеи не верили), прокладывавшими себе дорогу сперва в комсомоле, а потом – где удастся или где укажут; для других комсомол в 14 лет был просто житейской необходимостью, чтобы хоть как-то учиться, хоть где-то работать.

Но вернемся к людям и делам, близким к журналу «Гласность». Группа «Доверие», с которой долго боролся КГБ и куда входила Ася Лащивер – не только сотрудник «Бюллетеня В» и «Гласности», но главное – наш близкий друг, закончила свое существование в казалось бы гораздо более легкие времена – с появлением Леры Новодворской.

Лера имела некоторое отношение к диссидентскому движению. Поскольку она и Оля Иофе была в списке двухсот человек, составленном Петром Якиром после ареста и покаяния, за ними и еще парой их семнадцатилетних приятельниц установили круглосуточную слежку (пешком и на машинах) и, в конце концов, смогли их обвинить в «замысле» написать и распространить какую-то листовку. Все были посажены в Казанскую спецбольницу, откуда Лера, написав, что сожалеет о содеянном, раньше своих подруг вышла и категорически перестала общаться со всеми старыми знакомыми, «которые ее сбили с правильного пути».

Ко времени объявления перестройки внезапно выяснилось, что в ней скрыта бешеная энергия, и для начала на квартире у новой приятельницы она затеяла семинар «Демократия и гуманизм». Семинар был интересный, приглашались туда докладчики по общеобразовательным темам и молодые люди из группы «Доверие» и даже из «Перестройки» все чаще стали туда приходить.

Но когда многие политзаключенные вернулись в Москву из лагерей и тюрем, слышнее стали голоса не «комсомольцев-добровольцев» под черными знаменами, а реальных диссидентов – единственный из вернувшихся, кто был приглашен Лерой выступить на семинаре перед молодежью, был известный лагерный стукач Лева Волохонский. Андрей Шилков и отец Глеб Якунин были с Волохонским в зоне и хорошо знали, кто он такой. Хотя Лера была знакома с Ларой Богораз (давала уроки французского ее сыну Паше), а через Асю Лащивер – со мной и «Гласностью», выбрала она именно его. Лева, как ему и было положено, рассказал восторженным молодым людям о том, что колонии для политзаключенных – это рай на земле, который поганят только сами политзэки. Им всегда всего мало и они, будучи провокаторами по природе, то и дело устраивают бунты из-за того, что в компоте слишком мало сахара. Других забот в политических тюрьмах и лагерях нет.

Я напечатал в «Гласности» довольно жесткую отповедь Волохонскому. Лера с Кириллом Подрабинеком попытались устроить публичный диспут с нами. Я ответил, что с этой пакостью говорить не буду, в спектаклях участвовать – тоже, но напечатал его ответ, гулявший в самиздате.

Впрочем, с Левой все вскоре стало ясно: от поддержки рассказов Горбачева о том, что политлагеря – это курорт, ему пришлось перейти к более серьезным задачам. Кандидатами на получение Нобелевской премии мира были выдвинуты два русских диссидента: Юрий Орлов – создатель и председатель Московской Хельсинкской группы, физик, член-корреспондент Академии наук, отсидевший семь лет в лагере и высланный в США, и Анатолий Корягин – психиатр, сперва главврач больницы в Кургане, перед арестом за выданное заключение о психическом здоровье ряда диссидентов, помещенных в психушки, – врач в Харькове. После освобождения – почетный член Международной психиатрической ассоциации. КГБ не устраивало появление в СССР второго диссидента нобелевского лауреата со всем его влиянием, международным престижем, резко возросшей известностью и возможностями. И Волохонский бросился (точнее его бросили) в бой – в Риге, в Ленинграде, а Новодворская опять услужливо предоставила ему такую возможность в Москве. Волохонский начал устраивать целенаправленные собрания, где попросту клеветал на Юрия Орлова и Анатолия Корягина. Поскольку кого-то он при этом нахваливал, в основном – стукачей, то для молодых, а то и пожилых людей из околодиссидентских кругов, не имевших никакого отношения ни к лагерям, ни к тюрьмам, откровения бывалого зэка выглядели вполне убедительными и вызывали иногда полную поддержку. Об Орлове он рассказывал, что ему в пермском лагере создали особенно комфортные условия (на самом деле лагерь специально разделили, чтобы Орлова особенно жестко изолировать), а он все не прекращал скандалы и необоснованные требования к администрации. Особенно гнусными были рассказы Волохонского о том, что голодовки Корягина в лагере были чистейшей фикцией и что оперативники носили ему тайком сумки с едой. Для Корягина голодовка была во много раз мучительнее, чем для любого другого: громадный и довольно молодой сибиряк, в одиночку ходивший охотиться в тайгу (пока жил в Кургане), остро нуждался в гораздо более обильной пище, чем большинство из нас, ему и обычный тюремный рацион был мал – его голодовки и впрямь были подвигом. И уж, конечно, никаких сумок с едой, о которых врал Волохонский, администрация ему не носила.

Волохонский сумел собрать подписи человек пятнадцати мало-мальски известных (кажется, и братьев Подрабинеков), которым лестно было участвовать в таком серьезном деле, в Нобелевский комитет в Осло о том, что Корягин – самозванец и не достоин премии. Думаю, неприсуждение ему премии не было заслугой Волохонского, хоть он и похвалялся: «Я лишил Корягина Нобелевской премии». Хотя КГБ задействовало не одного Волохонского, это было в высшей степени отвратительно. Я написал в «Гласности» все, что думал. Волохонский мне ответил где-то в самиздате, не ожидая, что мы поместим и его ответ. Но мы это сделали – с комментариями, конечно.

Через несколько лет Волохонский был задержан в связи с убийством Старовойтовой – трое суток он со своей приятельницей Корзинкиной дежурил около дома Галины Васильевны, якобы охраняя каких-то бездомных собак. Похоже, хотя и не было доказано, что он должен был подавать знаки убийцам, а трое суток ему пришлось дежурить, поскольку Галина Васильевна часто в последний момент меняла свои планы.

Впрочем, в восемьдесят седьмом и даже в восемьдесят восьмом году еще никого не убивали, и даже новых арестов почти не было, но начавшееся освобождение политзаключенных очень напоминало ссылку или высылку. Статья в «Гласности» Андрея Миронова так и называлась «Освобождение или перемена статьи?».

Новодворская в начале восемьдесят восьмого года решила создать новую партию. Изначально партия выглядела странно. В нее входили и новые социалисты и ярые противники марксизма, евреи и русские националисты; планировалось, что в ней будут разные, представляющие прямо противоположные взгляды «фракции». Единственное, что якобы всех объединяло, была оппозиционность существующему режиму, хотя сама Новодворская через несколько лет написала в «Новом времени» восторженную статью о советском председателе Президиума Верховного совета СССР Анатолии Лукьянове как о неизменном и пламенном стороннике демократии.

Первое организационное собрание Демсоюза (ДС) происходило на квартире Богачева – будущего верного соратника Жириновского по созданию ЛДПР. Впрочем, не только он, но и Жириновский были в первом составе руководящего координационного совета, что выглядело странно, хотя о том, что он – штатный сотрудник ГРУ (служил референтом-переводчиком Закавказского военного округа, а это штатная должность ГРУ), я в то время не знал. Любопытно, что по рассказу Юры Скубко, одного из вполне достойных, как и Ася Лащивер, членов ДС, Жириновского они вывели (или он сам ушел) после того, как он буквально не давал ни о чем подумать, уговорами, что сейчас надо для отвода глаз поддерживать Горбачева и Лукьянова, а потом «ударить им в спину». Для все более проявлявшегося расхождения в интересах и взглядах КГБ и государственного аппарата СССР это была очень характерная позиция. Впрочем, Жириновский обеспечил Демсоюзу возможность проведения организационного собрания в поселковом совете Кратово в праздничный день 9 мая (я, по просьбе Аси, разрешил им собраться на нашей кратовской даче, но именно в этот день «Гласность» и разгромили) и тем самым свою задачу выполнил.

Для меня гораздо более странным было присутствие в его руководстве двух хорошо знакомых, в отличие от Жириновского и Богачева, мне (и всем диссидентам) людей. Одним был Денисов, дававший на очной ставке на Лубянке показания о том, что писатель Георгий Владимов снабжал его антисоветской литературой. Владимов в конце семидесятых годов был представителем в СССР Amnesty International – единственной иностранной правозащитной организации, официально представленной в Москве, и к тому же ясно понимал и деятельно реагировал на все, что происходило в годы власти Андропова-Брежнева. Понятно, что от него стремились избавиться. После очной ставки с Денисовым, которую Владимов подробно описал в самиздате, ему было сказано: «Не поедете на Запад, поедете на Восток (то есть в лагерь за распространение антисоветской литературы. – С. Г.)». Об этом знали все диссиденты, я и сам еще раз повторил это Лере, ближайшим приятелем которой и одним из руководителей Демсоюза был Денисов. Но никакой реакции не последовало.