Чтение онлайн

Когда становилось сильно больно, я принимала те позы, которым научили на курсах. Они простые, но очень помогают: встать на четвереньки, облокотиться о стол, покачаться. Тут вернулась наша бабушка. Видит – я раскачиваюсь и вслух чуть не распеваю богородичную молитву.

Она с порога:

– Что это?

И вызвала «скорую». И пока она не приехала, я все читала и читала молитву.

В «скорой» обстановка резко изменилась. Только что был дом, все родное – и вдруг эта машина. Внезапно накатил кошмарный страх. Хорошо, что свекровь поехала со мной. Я держала ее за руку и повторяла:

– Я сейчас умру.

– Ну что ты, Леночка.

В роддоме меня оформляли очень неспешно, минут 50 мы просидели. И дольше бы сидели, но тут кто-то из врачей на меня пристально посмотрел, вскрикнул и накинулся на свекровь:

– Что это вы нам привезли?

Потом были страшные минуты в лифте и родзале – когда я ощутила, что им тут все равно, им нет до нас с малышом никакого дела. Во всех родах наступает момент, когда чувствуешь, что умираешь. Видимо, это от обостренного в это время восприятия – в роддомах не раз умирали, и ты это ощущаешь. В этом тонком состоянии родильный зал воспринимается ну если не как преддверие ада, то что-то вроде того.

Меня бросили на койку и убежали.

И тогда вернулась молитва. Было четкое ощущение, что Она рядом. Я говорила малышу:

– Видишь, Она тут. Я обращалась к нему:

– Ну, давай, опускайся, Матерь Божия нам поможет.

Я его уговаривала. Я видела, что он слушается и понимает, что все будет хорошо, что он понимает, как ему действовать, что доверяет мне.

Сознание уплывало. Сколько это длилось, не помню. Вдруг ощутила: все, сейчас он родится. В то же мгновение появилась бригада и подтвердила:

– Да, все.

В самый-самый тяжелый момент Она была рядом, и я это чувствовала. Молитва купировала боль. Но не как обезболивающие средства, иначе.

Когда родился Паша – был мощный выход такой радости, было такое душевное ликование, какое невозможно передать словами. Как в Библии – от радости не помнишь своих мук.

Петя. Под покровом Тихвинской

Мне было 34 года. Это была моя пятая и очень тяжелая беременность. Было плохо с ногами – сильнейший варикоз, болели вены, болело сердце. Я выходила из дома только в храм и в парк рядом, посидеть на лавочке.

Врачи уговаривали лечь на сохранение, сделать все анализы, подлечиться.

Я пришла к духовному отцу:

– Мне говорят ложиться на сохранение. Батюшка закрыл глаза рукой, застонал, промолвил «ой» и ушел в алтарь, ничего больше не добавив.

Ну нет, так нет. Значит, не лягу.

Но на сроке 38–39 недель начались схватки-предвестники. И прямо из консультации меня отправили в Снегиревку. Мне тогда очень это польстило, и я согласилась ехать. Роддом имени Снегирева – единственное место в Питере, где могут всерьез заняться варикозом. Попасть туда невозможно. А мне – пожалуйста, везут прямо сразу!

Тогда впервые начал обретаться опыт послушания духовному отцу. Потому что все последующее ясно показало – раз нет тебе благословения ложиться в больницу, то и не надо. И если тебя вдруг повезли туда, куда всем хочется, но никому не попасть, – это вовсе не значит, что путь указал перст Божий, а духовник ошибся. Ничего подобного. Просто Господь к нам, как к малым детям, снисходит:

– Хочешь анализ на вены? На, получай анализ на вены.

Я лежала в Снегиревке в полное свое удовольствие. Читала Псалтирь и духовные книги. А уж акафистов тогда столько поначитала, сколько никогда ни до ни после. О, какой напряженной молитвенной жизнью я тогда жила! Как я была уверена в своей молитвенности и духовности!

Почему такая ирония? Потому что все это были лишь слова. Мой тогдашний опыт не был опытом молитвы – но опытом славословия. Впрочем, что могла, то и делала. Как могла, так и молилась. Зато теперь знаю точно, сама убедилась – ни одно обращение к Богу не останется втуне.

В те дни в Петербург привезли Тихвинскую икону Божией Матери. Мы с мужем договорились, что когда он повезет к ней семью, они заедут за мной и возьмут меня с собой прямо из роддома.

Он пошел за благословением к о. Кириллу и пришел ко мне удивленный:

– Лена, батюшка не благословил тебя идти к Тихвинской.

– Что же делать?

– Решай сама.

– Я не могу не пойти.

Второй раз за эти дни я нарушила благословение духовного отца. Мы сели в машину и с детьми поехали в Александро-Невскую лавру.

И снова все произошло по-моему. Паломников там было – тьма. Но служители взяли меня под белы руки и прямо из машины подвели сквозь расступившийся народ к иконе. И первый, кого я увидела там, лицом к лицу, был о. Кирилл – который час назад передал через Сережу, что не надо мне сюда ехать…

Через два дня икону перенесли в Казанский собор. И туда я тоже пошла.

…Она была темная, поверху украшена беленькими цветочками. Она смотрела на меня. Она была тут Сама, конечно же, тут. Я просила Ее – пусть на мне будет воля Божия.

В шесть утра начались роды.

Психологического комфорта в роддоме не бывает никогда, но в тот раз было вовсе как-то нехорошо. Был очень страшный доктор, он кричал рожающей женщине:

– Зачем только такие размножаются?

В родзале я снова не могла молиться, лишь читала и читала богородичную молитву.

А в это время бабушка с детками молились за меня в Казанском соборе, у Тихвинской иконы.

У врачей настала пересменка. Пришла заведующая. Осмотрела меня. Я помню ее железную руку. Она подняла ее – перчатка была вся в крови.

– Господи, откуда кровь?

И у нее тоже лицо стало озадаченным. На секунду. Впрочем, она тут же нашлась:

– Укол окситоцина через 20 минут. Ушла поскорее.

А я думаю: ну, приехали! Снова как с Ваней! И знаю ведь, что этот окситоцин делать нельзя. И начинается паника. Пытаюсь принять положение, которое – я знаю с курсов и по прежним родам – облегчает боль. Но тот страшный доктор кричит на меня:

– Хочешь убить ребенка? Лежи!

Я знаю, что ребенку правильная поза только на пользу, – но ничего не могу сделать. И тут является медсестра со шприцем.

Я была одна в этом мире и в этом страдании. Я уже не молилась.

Прошу сестру:

– Пожалуйста, не надо укола! А она:

– Доктор назначил. Почему же не надо?

Тут подходит страшный доктор, делает осмотр и заявляет:

– Ну, милочка, тебе еще слишком далеко до родов.