Чтение онлайн

Быстро, но спокойно, как на ученье, Марков метнул в них две гранаты и, чтобы избежать осколков, бросился на землю. Уже лежа, старшина убедился, что его гранаты легли хорошо: никто из гитлеровцев не остался на ногах. Но из ходов сообщения к блиндажу выбежали другие солдаты.

Мысли у Маркова заработали с лихорадочной быстротой: что делать? Одному с такой ордой не справиться. К тому же автомат и последнюю гранату он придавил своим телом. Начнешь подниматься — враз пристрелят. Он остался лежать, стараясь не шевелиться.

И тут Маркова словно осенило. Его, наверное, считают убитым. Так он и будет лежать, как мертвый. А там видно будет.

Рядом валялись убитые гитлеровцы. Возле некоторых растеклись лужи крови. Суматоха у блиндажа затихла. Убитых и раненых его гранатами унесли. Выбрав момент, когда никого не было, он, по–прежнему лежа, вымазал себе кровью лицо, волосы, бушлат. Мазал щедро, не проявляя ненужной экономии. Услышав голоса, снова мгновенно затих.

Голоса приближались. Сквозь прищуренные веки увидел: двое солдат в касках, но без оружия, с носилками.

«Из похоронной команды, ясно».

Солдаты не торопились. Оставив носилки, они деловито обшаривали убитых, снимали с них цинковые номерки, знаки отличия, оружие, патронташи. Потом укладывали тела на носилки и, покряхтев, подымали и уносили ходом сообщения.

Постепенно площадка освобождалась от трупов.

«Эдак скоро и до меня дойдет очередь, — подумал Марков. — Что тогда? Вцеплюсь в горло, придушу, а там видно будет».

Снова раздались солдатские шаги. Приблизились. Обошли лужу крови. Остановились. Марков основательно забыл немецкий, который проходил в школе, но фронтовые обиходные слова, совершенно необходимые в стычках или при захвате «языков», вроде «стой, руки вверх», он выучил заново и знал твердо. Из разговора солдат он уловил и понял два–три слова: «шварце тодт» — «черная смерть», так звали гитлеровцы моряков, и «ферфлюхтиге» — «проклятый».

Потом один из солдат крепко пнул его носком сапога в бок, точно вымещая зло на мертвом, либо так, на всякий случай. От острой боли Марков чуть не вскрикнул, но успел вовремя стиснуть зубы. Еще он опасался, что его могут выдать ресницы: он где-то слышал, что у всех, изображающих обморок или притворяющихся спящими, они дрожат. А если их стискивать, то это еще заметнее. И еще солдаты могут заметить пар от дыхания. Или его ветерком сдувает?

Не пора ли уже вскочить, броситься на них?

Над ним звякнуло, точно кто камнем хватил немца по каске, тот глухо охнул, второй ойкнул громче и заорал дурным голосом:

— Шарфшютцен!

Это слово моряк знал отлично и не раз предупреждал необстрелянных новичков беречься от вражеских «шарфиков» — снайперов. Оба солдата плюхнулись на землю и, виляя задами, быстро поползли к блиндажу. Один все время хватался рукой за шею.

«Володькина работа, не иначе, — с удовлетворением отметил старшина. — Здорово бить наловчился. Только зачем по головам целил? Бил бы по корпусу, положил бы обоих. Надо будет сказать». И тут же спохватился — легкое дело: сказать. Сам еще сначала выберись…

Сколько же тут лежать придется? Ясно было только одно: немцы его пока трогать не собираются.

Между тем жизнь на вражеском переднем крае постепенно входила в свою колею. Слышались офицерские покрикивания, звяканье лопат — значит, восстанавливали развороченные окопы. Потом раздались повеселевшие голоса, и ветер донес дразнящие аппетитные запахи — солдатам и офицерам доставили термосы с кофе. Только тут Марков почувствовал, как ему отчаянно хочется есть. С вечера, готовя бойцов к атаке, он как-то не удосужился поужинать, а с утра успел лишь выпить кружку крепкого чаю. И еще не менее остро хотелось курить. Потом стал донимать холод.

Еще недавно ему было жарко от быстрого бега, и тельняшка взмокла от пота. А теперь он медленно остывал на холодной, промерзшей земле. Правда, кое–где ее прикрывала жухлая прошлогодняя трава. Но ее было так мало!

Больше всего стыли пальцы ног. Он старался ими шевелить — благо, было незаметно. Все же это согревало очень мало. Но постепенно солнце, яркое и в январе, поднимаясь все выше, становилось теплее. Темный бушлат точно впитывал его лучи. Начало клонить ко сну. Тогда ему впервые по–настоящему стало страшно: спать нельзя ни в коем случае. Во сне он может пошевелиться, привлечь к себе внимание, и тогда его возьмут спящего, что называется, голыми руками…

Чем выше поднималось солнце, тем быстрее согревалась земля. Сперва на ней, сухой и мерзлой, проступили влажные пятна, потом они быстро просохли, появилась пыль.

Время тянулось мучительно медленно. За душу брала холодная тоска. Сколько можно так лежать? Надолго ли хватит выдержки? И на что он может рассчитывать? Единственная надежда—дождаться темноты, чтобы попытаться доползти до края откоса, а там, пожалуй, и добежать к своим.

Хорошо еще, что в январе день короткий. Через сколько же времени начнет темнеть? Часов через семь. Сколько же сейчас? Проследить бы. Но свои наручные он перед атакой отдал командиру — у того испортились. Пожалуй, тут-то ему повезло: будь часы у него на руке, солдаты из погребальной команды не утерпели бы, чтобы не снять. И тогда заметили бы, что рука теплая, живая.

Грудь и колени стыли от мерзлой земли, затылок припекало солнце, челюсти сводило от голода, от желания покурить. Что еще ему предстоит вытерпеть?

«Терпеть надо! — убеждал самого себя моряк. —! Надо — и не только ради себя…»

Два года томится Крым под немецким ярмом. И каждый день гитлеровцы безжалостно истребляют ни в чем не повинных людей.

Партизаны сообщили, что только в Симферополе расстреляно более пятидесяти тысяч человек. Противотанковые рвы вокруг города полны трупами советских людей.

В Керчи расстреляли семь тысяч, в Евпатории — пятнадцать тысяч. И так — везде. За что? За что? Хотелось кричать, бросаться на это зверье хоть с кулаками… И ведь вот они тут, рядом, в каких-нибудь тридцати — сорока шагах. Копошатся, жрут, гогочут… Нет, надо терпеть, надо.

Солнце дошло до зенита, потом стало опускаться. Потянуло холодком. Изредка, точно для приличия, бухали пушки-то на этой, то на той стороне; раздавались короткие пулеметные очереди. Обычный день переднего края. Немцам еще два раза приносили термосы, перед обедом раздавали водку. К концу дня у Маркова окончательно онемели ноги.

«Еще немного — и я закоченею весь», — тоскливо подумал он. Шевелиться по–прежнему было невозможно. Временами он впадал в какое-то дурманное забытье.

Под вечер возле блиндажа возникло оживленное движение. Марков приоткрыл глаза, вгляделся. В укрепление, над которым солдаты трудились целый день, теперь втащили пушку. Вереница солдат подносила и складывала рядом снаряды.

Наконец суета с установкой пушки закончилась. Возле нее выросло двое офицеров с биноклями. Они долго переговаривались, сверялись с чем-то на планшетах, вели подсчеты в блокноте, поглядывали на часы. Сонное оцепенение с Маркова слетело. Рискуя выдать себя, он следил за немцами во все глаза. Они же не обращали на него никакого внимания. Солнце окончательно скрылось за холмами. Потянуло резким холодом. Быстро темнело.