Чтение онлайн

— И наша легальная резидентура, была вынуждена, вернее могла и обязана, оказать помощь нелегалу в установлении более четкой связи с Центром. Я сначала в США трудился в посольстве, а на момент встречи с Марком уже в представительстве СССР при ООН, и задача выпала на меня.

— Долго ли еще пришлось выступать в роли связника Абеля?

— С Вильямом Генриховичем Фишером довелось работать около двух лет.

— Сколько же было встреч как та, первая?

— Были личные встречи, безличные, тайниковые операции. Личные встречи были не частыми, но запоминающимися.

— Юрий Сергеевич, поясните, пожалуйста, эти ваши термины — личные, безличные, тайниковые…

— Личная — это, понятно, когда я вижу, с кем встречаюсь. Но злоупотреблять ими нельзя, потому что каждая требует сложнейшей подготовки, огромного внимания, напряжения, в том числе и нервного. Я же прекрасно понимал, что значит провал нелегала. Любая моя оплошность может обозначать его бегство или даже что-нибудь похуже.

— Что?

— Страшнейшее — арест. И потом я понимал, что означает подготовить человека к такой работе. Поэтому вопросам безопасности уделялось первостепенное значение. Личные встречи были редки, ну, может, раз в квартал, и я их все помню.

— Может, расскажите о самых запомнившихся?

— Расскажу, но сначала отвечу на другой ваш вопрос — о встречах безличных. Встречи безличные, безличная связь, это, к примеру, когда я закладываю контейнер в какое-то условное место. Называется — тайник. Ставлю определенный сигнал, обозначающий, что я заложил информацию, материал в каком-нибудь контейнере. Нелегал или другой мой коллега это видит, принимает сигнал. Идет к тайнику и изымает из него материалы. Это и есть тайниковая операция. Но можно также действовать и с помощью сигналов различного типа, условных меток, знаков, которые ставятся, а затем считываются в условленных местах и служат для нелегала определенной информацией.

— Допустим, крестики — нолики.

— Это — дело изобретательности. Каких-то стандартов здесь не бывает. Многое зависит от оперативного работника, от страны, в которой трудишься, от ее обычаев. Поставленный сигнал должен не бросаться в глаза окружающим необычностью или еще чем-то еще. Чтобы какой-то случайный человек или совсем неслучайный — из контрразведки — не обратили внимания на этот сигнал и не поставили около него своего наблюдающего. Вы говорите «крестики — нолики»? Хорошо, допустим, кнопка, воткнутая в определенное место. Или фигурка, кружочек, тоже обозначенные в заранее договоренном местечке. А может быть изменение положение какого-то предмета.

— А какие варианты были у вас?

— Различные, их бесчисленное множество, и одного какого-нибудь я не придерживался. У каждого конкретного оперативного работника — свои. У меня была метка мелом, очень удачно получалось с гвоздем. Например, шляпка вверх — все нормально. Вниз — значит, подожди, не делай. А с Марком у меня был эпизод своеобразный. В тайниковых операциях проявлял он невероятную изобретательность. Контейнеры изготовлял — прямо товарное производство: и болтики, и гайки, и чего только не вытачивал. Решил и я изобрести нечто оригинальное. Почистил, проскоблил куриную косточку, и внутри получилось отверстие толщиной в палец. Я для верности помочил в керосине, чтоб кошка-собака случайно не утащила. Всунул тонюсенькие листочки, заделал аккуратненько отверстие пластилином и бросил в тайник. Через день — тревога. Марк выставил наш условный сигнал, что контейнера не нашел. Запросили Центр…

— Неужели по такому незначительному поводу запрашивали Москву?

— Повод как раз значительный. Мы в Нью-Йорке — и резидент, и я все-таки предположили, что Марк контейнера не узнал. Моя ошибка. Ведь я об изменении вида его не предупредил. У нас все на нюансах, на тончайших деталях. А вдруг… Но Центр другого оперативного работника вводить не стал, разрешил проверить мне. И нашел я эту свою злосчастную косточку — лежит себе в высокой траве невскрытая.

— Откуда вы знаете, что никто ее не вскрывал?

— Так мы всегда меточку ставим. Потом мы с Марком все это отрегулировали. Оказывается, он все-таки взял косточку в руки, но на контейнер она, понятно, похожа не была, и отбросил мою штуковину. Человек Марк был исключительно тактичный. Представляю, чего натерпелся, а мне, молодому, только и сказал: «Ну, ты меня и перехитрил».

— Вы, наверное, единственный из всех работавших с нелегалом Марком, кто может сейчас рассказать о нем не только как о разведчике. Понимаю, что встречи были и скоротечны, и рискованны. Но ведь возникали же разговоры и доме, близких, о возвращении.

— Конечно. Однажды где-то далеко, на берегу океана мы с Марком говорили долго, откровенно и, что случается редко, на русском. Передал я ему письмо от жены. И тут суровый нелегал, никогда своих чувств не выдававший неожиданно обратился с неуверенной просьбой: «Расчувствовался. Все время один. Знаете, я очень тоскую по дому. Нельзя ли как-нибудь так устроить, чтобы я смог увидеться с женой? Посмотрел на нее хоть издали, как она идет.…»

— Но ведь в принципе это же было возможно?

— Спросил, как ему это видится. Он говорит, ну хотя устроить ее на ту же работу в представительство ООН на какую-нибудь должность? А я-то знаю, что увидев жену, вряд ли можно будет устоять и не предпринять попытки организовать личную встречу и так далее.

Я замолчал, задумался. И мысли мне в голову пришли те же, что и резиденту — нелегалу. Сначала визуальная встреча, затем где-нибудь в кафе, а потом, возможно, и встреча в мотеле. И словно в такт моим мыслям прозвучало от Марка глухое: «Да, а потом встреча, маленькая гостиница — «наружка», их спецслужбы. Нет, ничего не надо, забудьте». Я его таким никогда — ни до, ни после не видел. И впервые за годы совместной работы по щеке нелегала скатилась слеза. Он ушел к океану, всматривался во что-то ему одному ведомое. Вернулся: «Понимаю, это — несбыточная мечта, но приходит иногда в голову». Больше похожих просьб не звучало. Похожие чувства испытывали наверняка и другие, отлученные от родины нелегалы.

— А помните, Юрий Сергеевич, знаменитый эпизод из «Семнадцати мгновений весны», когда Штирлицу устраивают вот такую встречу с женой?

— Может, писатель Юлиан Семенов, который знакомился в архивах с нашими материалами, наталкивался на нечто подобное. Я об этом в своем отчете написал.

— Юрий Сергеевич, а как вообще складывается личная жизнь нелегала заграницей? Некоторые едут семейными парами, как Герой Советского Союза Геворк Вартанян и его жена Гоар, или супруги Федоровы… Ведь одному же — действительно тоска смертная. Не возникает ли мысли обзавестись связями, может, и семьей?

— Мне сейчас об этом трудно говорить. Но представьте себе, что мне, как работнику, приблизительно такой вопрос был задан, попросили из Центра, узнать, как там у товарища Марка с личной жизнью. Ведь сколько лет все один и один. Нет ли у него кого-то рядом. Преодолев колоссальную неловкость и выбрав, как мне казалось, удачный момент, был вынужден осведомиться, пусть и деликатно. И я, испытывая колоссальную неловкость, был вынужден спросить его об этом. Марк мое смущение заметил. Подбодрил даже, «не смущайся, вопрос вполне понятный. Но я могу твердо ответить, что верю, вскоре встречусь с семьей, и никаких других наклонностей или желаний у меня не было и нет». Вот так.