Чтение онлайн

Настя уходила утром на склад, а после на рынок. Заходила к Ногаю вечером, читала, но на всю ночь она больше ни разу не оставалась. Санька где-то через друзей раздобыл книгу Ариана «Сказания о храбрости Александра царя Македонского.» Хоть и казался уж больно золотым мальчиком этот полководец, мол, все у него легко — на смех темник книгу не поднимал, наоборот — тактика Македонского казалась ему интересной и он живо ее обсуждал и с Настей, и с Сашкой.

У Саньки был особый интерес к темнику, он решил написать книгу о его походах, искал поводы поговорить. Увидев, как тренируется Ногай, он тоже загорелся попробовать. Получалось у него в разы хуже, чем у ордынца. Когда-то, еще ребенком, он учился стрельбе, но потом необходимость помогать матери в торговле отодвинула это занятие. Темника попытки младшего сына Насти натягивать лук и стрелять повесилили. Да и в компании тренироваться стало бодрее.

Через несколько дней все выпущенные Ногаем стрелы, хоть и не били в центр, уже не пролетали мимо мишени.

Егор не заходил. Устроенное во дворе стрельбище его бесило. Он ругался с матерью из-за этого, но смог добиться лишь того, что вечером к его приходу тренировка прекращалась и треногую цель убирали. Если же дела вели его домой днем, то он, скрепя сердце, проходил мимо Ногая не здороваясь, будто его и нет вовсе. Злило его и то, что Санька проникся такой симпатией к этому ордынцу. Это отдалило братьев друг от друга. Неужели не видит Сашка, как мать касается этого Ногая, то за плечо, то за руку. Неужели не понимает, к чему все идет? От него надо было избавиться, но как, он не знал.

Прошел месяц, накануне свадьбы Настя и Ногай тренировались на мечах. Он сначала скептически смотрел на деревянный меч ею предложенный, но по ходу тренировки загорелся и забылся. Настя не знала всех приемов боя, но она была юркой и ловкой, часто выворачивалась, уходила, наносила удар неожиданно с поворотом. Погоняла его изрядно. Тут Ногай резко поднял вверх высоко скрещенный с Настиным меч, ударил, выбил из рук, своим мечом прижал к себе. Зашептал горячо:

— Мне не хватает твоего тепла.

Настя сглотнула, облизала губы.

— Приходи ко мне сегодня ночью.

— Ногай…

— Я не могу прийти к тебе и соблюсти приличия.

Она явственно ощущала его желание, щеки ее заалели. И все же, Настя толкнула его локтем, вывернулась, вырвалась из объятий, подхватила свой упавший меч.

— Продолжим, — весело призвала она его к бою.

— Я бы продолжил с тобой в другом месте. Но раз так, то держись…

— Венчается раб божий Егорий на рабе божьей Ириде, Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, Аминь, — прогрохотал батюшка под сводами Софийского собора.

Сердце Насти радовалось и желало сыну счастья с хрупкой и смущенной девушкой, теряющейся в белом, длинном, до пола, парчовом платье, расшитом золотым бисером. Все же, любая девушка в свадебном наряде становится хоть на день самой красивой и самой важной. Когда-то и она была такой, выходя замуж за Ивана. Она так же произносила клятвы быть вместе в богатстве и бедности, в горе и радости.

— И да что Господь сочетает, человек не разлучает.

«А если жизнь разлучила? Грех ли начать все заново?» Настя подавила вздох, негоже на свадьбе сына с постным лицом ходить; и все же, на сердце было тревожно. Незнакомые ей мужчины, наверное, приглашенные со стороны Ксенаксиса, перешептывались, поглядывая оценивающе и на Иду, и на Настю. Обсуждают! «Купцы третьей гильдии, а гонору как у родственников императора» — подумалось ей. Поможет ли это свадьба Егору как он хотел? Примут ли эти его за своего? Да и так ли это важно… Были и друзья Егора, в основном ребята-русичи из хорошо знакомых семей. Алексиса не было среди гостей, чему Настя не преминула внутренне порадоваться. Оборвал, знать, с ним связь, ну и славу Богу! Настя перекрестилась. «Никита-то чего такой хмурый? А ведь взрослый уже парень, мужчина совсем, надо бы и ему жену сыскать, поговорю опосля с Матреной. Вон, подружки Иды как бойко глазками стреляют».

После венчания, под звон тяжелых гулко звенящих колоколов, уже ставшие мужем и женой Егор и Ирида выходили из храма, гости же, как и полагается, славили молодых, осыпая их пшеницей, цветами, и желали многая благая лета! Смеялся радостный Сашка, радовалась и Матрена с Глашей, мати украдкой утирала слезу, Ксенаксис был серьезен, уголки губ дрожали, глаза его улыбались.

День выдался на удивление солнечный и приятный. Лучи света играли в пожелтевшей листве деревьев, отбрасывали блики в лужицах. После небольшой прогулки поехали за город, там, в арендованном просторном доме, молодоженов встречали Ксенаксис с Анастасией — с хлебом и солью. Пили за здоровье молодых. За здоровье родителей. Егор обходил гостей, принимал поздравления, сам старался сказать доброе слово, вызнать, останется кто на завтра, кому ехать далеко. Потом пропадал, отдавая распоряжения слугам. Ирида, часто остававшаяся сидеть одна в центре стола, чувствовала себя растеряно. Настя подходила ее подбодрить, журила Егора, отсылала его обратно в главный зал к гостям, но через некоторое время он снова оказывался в людской. Свадьба шумела. Скоморохи пустились в пляс, веселя гостей, подбивая присоединиться. Закружили хоровод, подхватили подружки начавшую грустить Ириду, затянули в общее веселье и Сашку. Несмотря на хромоту, он смеялся и старался не отставать. «А Егора опять нет» — досадно подумалось Насте. Сама она плясать не ходила, улыбалась, в ладоши хлопала в такт, но все же оставалась за столом. К ней подходили хорошо знавшие их семью купцы, были и ремесленники, поздравляли. Подошел добротный, бородатый купец из Новгорода, пробасил:

— Какой парень взрослый вымахал! Достойный муж! Достойный! Знаю, не легко вам пришлось! Иван Тимофеев гордился бы!

Напоминание об Иване смутило Настю, она сдержанно улыбнулась, поблагодарила, все же чувствуя себя в душе виноватой.

Все гости были веселы и радостны: за столами слышался смех; кто песню затянул, кто уже в присядку пустился, все — кроме Никиты. Он угрюмо смотрел перед собой и много пил, не закусывая, словно дорвался, а потом и вовсе куда-то пропал.

Настал самый сокровенный момент. Потушили факелы и все свечи, лишь одна зажженная в руках Ириды осталась. Под грустное пение девушек подошла она к Насте, низко поклонилась. Подошли подружки, сняли покрывало с головы молодой жены, расплели косу, заплели две. Ирида, все это время стоявшая с опущенными в пол глазами, снова поклонилась, подняла на мать мужа неуверенный взгляд, и отдала свечу. Настя поклонилась в ответ, посмотрела с теплотой на Иду, приняла свечу и отдала Егору. Так приняли Ириду в семью. Празднование кончилось, молодые удалились в опочивальню.

Началась уборка на столах, явств и вин еще оставалось много. Пироги, фрукты складывали в холщевые мешки, раздавали с собой гостям, засобиравшимся домой. Сильно захмелевших слуги разводили по подготовленным комнатам.

Настя подошла к Матрене, обняла по-родственному за плечи.

— Матрен, присмотри тут по хозяйству, я домой поеду, посмотрю, как там дома.

— О госте печешься? — Матрена улыбнулась. — Затоскует один?

Настя смущено улыбнулась в ответ, кивнула.

— Темнеет уже, точно решила? — спросила Матрена настороженно.

— Да, поеду, Фрол уже запрягает лошадей.

— Одна не едть, вон, Никитку с собой возьми, больно сердитый ходит.

— Да жениться и ему пора! Так что, Матрена, скоро, может, и у тебя невестушка появится, а там и внуки пойдут.

— Дай-то Бог.

Во дворе нашелся и Никита, он влез с кем-то из людей Ксенаксиса в драку, собралась толпа поглазеть. Настя закричала, замахала руками, дабы остановить это безобразие, Фрол полез разнимать. Никиту, изрядно битого, оттащили в сторону, он сердился и продолжал ругаться. Оказалось, это из друзей Ксенаскиса кто-то про Иду плохое сказал.

— Ишь, как разукрасили, окаянные! — ворочал Фрол, вытирая лицо Никиты платком. — Драка на свадьбе, это ж надо! Плохой знак.

— Да будет тебе, Фрол. Заживет, дело молодое. Он молодец, защищал честь Егора. Плохо, конечно, что до драки дошло, но иногда люди по-другому не понимают. Побудьте тут, я Глашу поищу и домой поедем, — Никита, сидевший на деревянном ящике, кивнул и закачался.

Пока Настя ходила по коридорам и искала горничную, Никита куда-то ушел. Вернулась во двор, а его нет, только Фрол растерянный один сидит.