Чтение онлайн

Тремя неделями ранее в политдонесении Уральского военного округа цитировалось одно из писем в Красную армию в качестве типичного примера: «Мы, твои родители и твои дети, через 2–3 недели будем умирать с голоду. Поспеши выхлопотать нам бумагу, чтобы дать нам хлеба, чтобы не допустить нас до гибели. 21-й год надвигается» [942] .

Даже в крупных промышленных центрах, где положение было, безусловно, лучше, сводки отмечали недовольство населения продовольственным положением. В октябре 1928 года в сообщении о настроениях рабочих в Ленинграде говорилось, что на фабрике имени Бела Куна «главной темой разговоров у рабочих <…> недостатки продуктов и очереди у магазинов». На это же указывал в апреле 1928 года И. Е. Каспаров, ответственный секретарь партколлектива завода «Красный треугольник», где, как на ленинградской фабрике «Равенство», велись следующие разговоры: «Десять лет строим, говорите, что положение улучшается, а в результате изволь стоять в очереди за хлебом» [943] .

Таким образом, материалы политического контроля, на наш взгляд, убедительно свидетельствуют о том, что годы НЭПа не привели к подлинной стабилизации в экономических настроениях ни в одной из крупных социальных групп Советской России. Рабочий класс и крестьянство, являвшиеся социальной основой режима, все чаще жаловались на нереализованность большевистских лозунгов 1917 года. Их волновали значительная безработица, низкий уровень зарплат и доходов крестьянского хозяйства, высокие цены, плохие жилищные условия, постоянные перебои в снабжении продовольственными и промышленными товарами. «Мы хотим работать и быть сытыми», — писал секретарю ЦК ВКП(б) В. М. Молотову рабочий-краснознаменец Л. Н. Калинин осенью 1926 года [944] . Передача земли крестьянам, ставшая одним из важнейших факторов победы большевиков в Гражданской войне, не решила проблем аграрного перенаселения российской деревни, повышения культуры земледелия и уровня жизни. Субъективные ощущения крестьянства, жаловавшегося в своем большинстве на экономическую неустроенность, подтверждаются статистическими данными. Переделы земли вели к дроблению наделов. Их число с 16 миллионов в 1914 году выросло до 24 миллионов в 1924 году.

Крайне низкой оставалась производительность труда в сельском хозяйстве. Одной из основных причин этого являлся слабый уровень обеспеченности сельскохозяйственным инвентарем и рабочим скотом. До 40 % пахотных орудий в 1927 году составляли деревянные сохи; до трети крестьянских хозяйств не имели лошадей, основной тягловой силы. К этому добавлялся неэквивалентный обмен сельхозпродуктов на промышленные товары, увеличившийся по сравнению с дореволюционным временем. Промышленные товары в подавляющем большинстве были дорогими и невысокого качества. Деятельность торговой кооперации, в значительной степени страдавшей от политизированности и бюрократизированности, не удовлетворяла нужды большей части крестьян. По мнению В. Л. Телицына, «мира между крестьянством и властью, деревней и городом в годы новой экономической политики не получилось, можно говорить лишь о кратковременном перемирии (но и к нему шли, не считаясь с жертвами): власть шла на определенные уступки, и крестьянство шло на подобного рода уступки, но не более того» [945] .

Обещания позаботиться о достойном уровне жизни интеллигенции по большей части оставались на уровне декларирования. Основная часть интеллигенции — народные учителя, работники государственного здравоохранения и культуры, труженики сельского хозяйства — жили весьма скудно. Их заработок был ниже зарплаты среднего квалифицированного рабочего. Дореволюционное существование для многих из них превратилось в прекрасное воспоминание о безбедной и устойчивой жизни.

Еще хуже было положение тех слоев населения, которые нуждались в социальной защите: безработных, инвалидов, стариков. Пенсии по возрасту назначались в исключительных случаях по решению высших законодательных и исполнительных органов. Социальные пенсии в РСФСР в 1926 году, по данным зам. наркома социального обеспечения З. П. Соловьева, получали 140 тысяч человек, а нуждающихся в них было около 500 тысяч. Только в деревне нуждающихся инвалидов проживало до 400 тысяч человек, а пенсии получали лишь 40 тысяч. При этом средние пенсии по РСФСР составляли 25 рублей в месяц, а расходы на социальное обеспечение в целом — 0,67 % бюджета. Для сравнения: в Англии они составляли 8,64 % бюджета, а во Франции — 11,5 % [946] . К 1928 году в стране имелось около 2 миллионов безработных.

Раздуваемая властью «военная тревога» 1927 года, не имевшая никаких объективных оснований, вызвала естественную реакцию населения — желание запастись продуктами впрок. Результатом, как отмечал «Политобзор состояния СССР» за июнь 1927 года, стали перебои в снабжении хлебом, солью, сахаром и другими продуктами в 15 губерниях и округах, в том числе в Брянской, Владимирской, Иваново-Вознесенской, Московской, Нижегородской, Смоленской и т. д. Обзор за декабрь 1927 года подтверждает обострение снабжения рабочих районов предметами первой необходимости, главным образом хлебом и мануфактурой: «Очереди за продуктами и мануфактурой стали бытовым явлением» [947] .

В дальнейшем ситуация только усугублялась. Свертывание НЭПа, начало которому положила реакция власти на так называемый «хлебный кризис» конца 1927 — начала 1928 года, резко ухудшило и без того непростую экономическую ситуацию. Обзор за июнь 1928 года отмечал, что затруднения в снабжении городского населения хлебом охватили Центр, Ленобласть, Запад, Украину, Северный Кавказ, Поволжье, заводы Урала, некоторые районы Крыма (Севастополь) и Азербайджана. В ряде районов была прекращена продажа муки. Люди получали от 1 до 2 фунтов (400–800 г) хлеба в день на каждого. В ряде городов хлеб распределялся по специальным спискам и карточкам. В некоторых районах (Ленобласть, Белоруссия, Сталинград) «местечки и города с обывательским населением» были сняты с государственного снабжения [948] . Начиналось время «большого скачка» с очередными обещаниями через 10–15 лет построить «царство социализма».

Таким образом, период НЭПа представлял собой клубок противоречий. С одной стороны, был создан механизм трудовой мотивации. В деревне довольно быстро восстановилось поголовье крупного и мелкого рогатого скота, росло обеспечение крестьян продуктивным скотом, быстро наращивалось конское поголовье. Осуществлялась селекционная работа, шел быстрый процесс перехода на многопольную систему обработки земли, выращивался племенной скот.

Профессор В. М. Кудров, корректируя данные советской статистики и опираясь на расчеты специалистов, определил, что наиболее высокие темпы роста промышленности СССР приходились именно на годы НЭПа [949] . Вместе с тем в обстановке модернизации страны по преимуществу аграрной, но руководимой убежденными марксистами, мечтавшими о скорейших «социалистических преобразованиях», сохранялись серьезнейшие экономические проблемы. Власть испытывала тревогу, получая информацию о нарастающем недовольстве основных социальных групп своими экономическими перспективами. Возникла необходимость в новых подходах и решениях.

События ХX века, начиная с Первой мировой войны, многое кардинально поменяли в мироощущении и духовных приоритетах рядового российского жителя. Гибель миллионов людей, разочарование в способности власти решить существующие проблемы соединились в умах многих с надеждой на новую счастливую жизнь, неразрывно связанную с идеей социальной справедливости. Вместе с тем, как нам представляется, нельзя преувеличивать широту распространения социалистических идей. Лишь весьма небольшая часть людей читает, сопоставляет, анализирует программы политических партий. Основная масса воспринимает по-разному лозунги, призывы в силу своего жизненного опыта, своего менталитета. Революция — дело политически активного меньшинства. Подавляющее же большинство населения во все исторические периоды живет своей обыденной повседневной жизнью.

Конечно, многие из этих людей не оставались равнодушными к происходящим историческим катаклизмам (смена правителей, войны, революции и т. п.), но их духовная сопричастность этим событиям, как правило, далека от жизни одними лишь идеалами революции и прочнейшим образом соединяется с повседневными нуждами. Активная самововлеченность основной массы чаще всего кратковременна и не может быть иной, гарантируя тем самым определенную устойчивость общества и сохранение традиционных ценностей. Их осмысление происходящего базируется прежде всего на традиционалистских ориентирах, которые причудливо переплетаются с привнесенными новыми идеями и понятиями, подчиняя и преображая их в соответствии с собственными представлениями.

Духовные проблемы воспринимались большинством исключительно через призму реальных проблем: добычи пропитания, одежды, поддержания тепла в жилищах, сохранения здоровья — своего и своих близких. Такой взгляд во многом сводил оценку происходящего к поиску и обозначению «врагов», повинных в тяготах и неустройствах жизни. Другая, значительно меньшая часть пыталась разглядеть за «развороченным бурей бытом» будущую Россию, понять, что принесла и принесет полоса революций в духовном отношении, как повлияет она на сущность самого человека. Для этих людей годы революции, включая Гражданскую войну, стали жестоким испытанием не только их физических сил, но и духовных ориентиров. Трагизм Гражданской войны, голод 1921–1922 годов, неудача европейской революции, реалии нового бытия разрушали многие иллюзорные представления о быстром построении социалистического общества. Перед частью вчерашних участников революции вставала проблема выбора и необходимости лицемерия. Для других людей все происходящее явилось подтверждением их первоначального диагноза о безумстве «большевистского эксперимента». Третьи по-прежнему убеждали себя и окружающих в грядущем торжестве социализма и обвиняли своих противников и разочаровавшихся во всех смертных грехах. Наконец, были и те, кто внимательно всматривался в реальную жизнь, стараясь уловить и понять идущие в ней процессы. Все эти разные точки зрения сталкивались и спорили между собой, создавая подлинную панораму духовной жизни общества и отражаясь в материалах политического контроля.

Мысли тех, для кого все происшедшее было гибелью великой страны без всяких надежд на ее возрождение, отражает письмо, направленное в апреле 1925 года в город Горбатов Нижегородской губернии. «Мы находимся с тобой на разных берегах, и сойтись вместе нет никакой возможности, — писал его автор. — <…> на твоем берегу никогда не будет настоящей жизни достойно цивилизованных людей… Если мой берег и подвергся бурям и держится на волоске от своего разрушения, но на нем не так давно цвела прекрасная пальма жизни, на нем строилась и крепла та жизнь, культура, искусство, религия и сила, которая разрушена всеми теми, кто враг коренной России, кто враг нашим святыням, нашей гордости и славы. Я стою за Россию и люблю ее и никогда не полюблю вместо России четыре буквы — СССР» [950] . Мыслящие так люди даже в перспективе не видели своего места в новой жизни. Один из них в декабре 1924 года писал во Францию: