Чтение онлайн

Но все эти организационные меры были не в состоянии устранить главное противоречие: наличие одной партии, возникновение системы «партия — государство». Что ставило перед каждым активным человеком, желающим сделать служебную карьеру, дилемму: вступление в комсомол, в партию или отказ от целого ряда профессий, значительное уменьшение шансов на получение высшего образования, продвижение по службе, т. е. невозможность в конечном счете реализовать свой потенциал. В отличие от дореволюционной России, где существовала возможность выбора между государственной, частной и общественной деятельностью, новая власть не предоставляла такой альтернативы. Для значительной части деревенской и рабочей молодежи открывались манящие перспективы социального роста, обещавшие материальный достаток, перемещение в управленческие структуры, «красивую жизнь». Но все это требовало иметь «пролетарское происхождение», упорство в достижении цели, некоторый уровень способностей и, конечно, политическую ортодоксальность.

Часть этих людей была убеждена, что все в жизни определяется исключительно материальными интересами. Очень характерно в этом плане письмо молодого человека из Курска своему товарищу в декабре 1924 года. Хороший пример философии российского «Жюльена Сореля»:

Я не могу себе простить, что родился так поздно или так рано. Если бы лет на 10 раньше, то в революции и мне бы перепал кусок. А если бы лет на 10 позднее, то такой же кусок я сумел бы перехватить в будущую революцию. <…> Видишь захлебывающегося от ораторского восторга коммуниста, знай, что он, сукин сын, только потому в восторге, что получает 200–250 руб., а дай ему 12–15 руб., живо в стане монархистов будет и так везде, куда ни глянь, мерзавец на мерзавце, подлец на подлеце. <…> Взял бы стадо этой поганой сволочи, стадо обывателей, мещан и истер бы в порошок, а порошок бы бросил в клозет [971] .

Представляется, что из таких молодых людей вырастала часть кадров 1930-х годов, в том числе и в органах безопасности, готовых на что угодно, лишь бы выполнить желания руководства и сделать успешную карьеру.

По сути, о том же писала в феврале 1925 года жена военнослужащего из Сарапула Пермской губернии: «Федя, ты спрашиваешь, что меня заставило вступить в комсомол, а то и заставило, что комсомольцу или партийцу везде и все доступно…» [972] Столь же трезво смотрел на эту дилемму родственник ленинградского студента-политехника из деревни Вахрушево Вятской губернии: «Я узнал о твоем намерении попасть в партию. Ты спрашиваешь мнения <…> так вот я считаю, что практически очень выгодно быть коммунистом, особенно человеку с головой» [973] . Теми же соображениями руководствовался и родственник жительницы станции Волосово Ленинградской губернии: «Советовал бы тебе поступить в комсомольскую школу и тогда тебе легче бы все удалось. Ты можешь в душе не отдаваться их поганому учению» [974] . Столь же непритязательно рассуждал красноармеец 2-го конвойного полка войск ОГПУ из Ленинграда В. Завьялов: «Служба тяжелая, да вдобавок харчи х…, хочу сделаться симулянтом, еще надо записаться в партию РКП, после этого можно будет жить легче» [975] .

Судя по этим письмам, у их авторов не было каких-то твердых моральных императивов. Они были готовы делать все, что укрепляло их положение, давало им власть. В свою очередь, власть нуждалась в таких людях. В мае 1925 года крестьянский парень, служивший в армии, писал домой в Архангельскую губернию: «Состою агентом ГПУ Особого отдела, <…> но чур не болтать, т. к. „совсекрет“… Я весь свой комсостав, в том числе и комиссара, отдал под суд. Я даже сам не знаю, каким образом я попал сотрудником ОО ГПУ. В конце декабря приходит один неизвестный для меня <…> и по представлении своего мандата предложил быть его товарищем по службе. Я согласился, только ты об этом никому» [976] .

Многие из комсомольцев и коммунистов сами находились в постоянном страхе, скрывая свое происхождение, которое могло стать непреодолимым барьером в продвижении по службе. Что провоцировало, в свою очередь, особое усердие и особую ортодоксальность. Молодой ленинградец в октябре 1925 года писал во Францию: «Для поступления в техникум… имел анкету, что я сын крестьянина-бедняка. Вот только риск у меня большой, понимаешь. Могу влопаться, как „кур во щи“. Только ты помни — ни гугу в письмах против Соввласти о происхождении. А то при случае посадишь в калошу. Будь революционен в письмах» [977] .

Можно вспомнить о том, что во второй половине 1930-х годов комсомолец В. А. Боярский, взятый на работу в органы НКВД и сделавший там блестящую карьеру прежде всего своей беспощадной жестокостью и умением сочинять фальшивые дела, больше всего боялся и в те, и в последующие годы (став доктором наук, профессором), что вскроется правда о его происхождении из семьи священника [978] . И этот страх имел под собой все основания уже в 1920-х годах. Демобилизованный красноармеец М. В. Быстров в феврале 1925 года так описывал в подробном письме из Тотьмы Вологодской губернии товарищу по службе свое положение:

…проклинаю тот день и тот час, когда я родился и когда отец совершил глупость сделаться попом. Как сын попа, живущий в доме попа, подвергаюсь разным репрессиям <…>. Был вычищен с биржи труда без всякого основания <…>. Просил пособие по безработице в страхкассе и получил полный отказ <…> Никакие документы не помогли. <…> Был старостою профсоюзного хора с 5/XI, трудился бесплатно <…> 7/11 был уволен из членов Профклуба и из хора. <…> Дома дела плохи <…> моего брата на днях вычистят со службы как поповского сына. <…> Чем я отличаюсь от ленинградского рабочего? Да ничем, разве только что отец мой презренный поп и надо ли или нет мне пустить пулю в лоб из-за этого? [979]

Это письмо пример того, что, конечно, далеко не все скрывавшие свое происхождение и стремившиеся вступить в комсомол или партию делали это из низменных побуждений. Большинство заставляли это делать сами условия повседневной жизни, необходимость выжить в предлагаемых обстоятельствах. Именно таким чувством продиктовано письмо из Ленинграда, декабрь 1924 года: «Конечно, нужно забыть о том, что было раньше и записаться в комсомол и „языком не трепать“ (это только может повредить, а могут и выгнать со службы) и говорить, что отец был крестьянином, занимался крестьянством» [980] . Сводка Ленинградского ГПУ отмечала, что стремление студенчества «работать в общественных организациях отчасти вызвана желанием зарекомендовать себя и получить по окончании института более выгодную должность» [981] .

Молодые люди, исповедующие «мораль выгоды» и желающие приобрести комсомольский или партийный билет для устройства своих дел, далеко не всегда были готовы отказаться от религиозных обрядов. Что не мешало им при удобном случае провести коммерческую операцию. Как, например, автор письма, отправленного на станцию Бологое в апреле 1924 года: «Приготовьте вы или ваша крестная 20 бутылок (самогона), тогда я приеду и оправдаю дорогу, да еще останется на покупку необходимых для нас вещей. Кольца обручальные куплены. Я решил, если хотите венчаться, но только у вас, меня наверное к Пасхе примут в партию и у нас тогда нельзя будет» [982] .

Среди не веривших в идеи новой власти, но готовых вступить в партию или комсомол были и другие. Подчиняясь «правилам игры», требующим участия в общественной жизни, они испытывали внутренний дискомфорт, осознавая, что за внешнее благополучие придется платить отказом от внутренней свободы. В марте 1925 года один из них признавался: «У меня есть возможность вступить в комсомол, ибо мои ученики, среди которых много партийных, все меня уговаривают записаться и готовы поручиться за меня, но я всеми правдами и неправдами откручиваюсь. Все говорят мне, если я хочу жить, то партии не миновать, а мне как-то страшновато делается, когда я подумаю о том, что всю жизнь придется врать и перед другими и перед собой» [983] .

Имелись и третьи. Их, конечно, было немного, ибо в любом обществе непросто противостоять общему потоку. Тем более в обществе недемократическом. Но материалы политического контроля показывают, что такие люди встречались в самых различных социальных слоях. Они выбирали духовную независимость. Девушка Соня из Тулы так объясняла свое решение:

Вступать в КЛСМ я не буду, потому что я и РКЛСМ это <…> несовместимо. Самые основные вопросы коммунизма, как то принцип коллективизма, принцип подчинения меньшинства большинству чужды мне. <…> Коммунисты, как и буржуазные философы, считают, что война — это вещь ужасная и необходимая. Война — это позор человека. <…> Я уж не говорю о войнах в капиталистических странах, те войны — разврат, но и наши войны за власть, за диктатуру пролетариата, за социализм я не оправдываю [984] .